Девятный Спас

Как такого в яму волочь? На муки страшные, на пытание дыбой, кнутом и огнём? Дмитрий содрогнулся — вспомнил, как сам с крюка свисал беспомощным кулём. Тронул за плечо.

Звонарь рванулся со своего убогого ложа. Прикрыл рукой глаза.

— Что? Кто? А-а, стрелец… Чего ты?

— Раскрылось всё, — хмуро сказал Дмитрий. — Шпиги Преображенские унюхали. Беги, парень, из Москвы подале, куда глаза глядят. И никогда сюда не возвращайся. На, — это тебе от Фрола, на дорогу.

И отдал кошель, в котором были деньги, оставшиеся после скачки по украинским и российским дорогам.

Осия задрожал всем телом.

Кинулся к двери, спохватился, что неодет-необут. Натянул подрясник, опорки взял в руку.

— Спасибочки Фролу Протасьичу, что озаботился сиротой. И тебе, живая душа, что упредил. Век Бога молить буду. Как тебя звать?

— Димитрию Солунскому молись. Он о сиротах заступник. Да беги ты, не мешкай!

Ну звонарь и почесал к воротам, подобрав рясу. Вздохнул Никитин, грешник против долга государевой службы. Оборвал он последнюю верёвочку, по которой можно бы до заговорщиков добраться. Но безгрешным на свете не просуществуешь.

А какая вина тяжелее — перед государством иль перед человечеством — то ведомо одному лишь Богу. Наше дело — душу свою слушать, а Господь после разберётся.

Фёдор Юрьевич слушал репорт гвардии прапорщика молча, воли гневу не давая. Князь отлично помнил, что гвардейский прапорщик давал в заклад свою голову — то-то нынче и блеет покаянно, от былого нахальства не осталось ни волосинки. А только невелико будет утешение оторвать молодцу его рыжую башку, тем дела не поправишь. Ох, страшенное то было дело!

Хорошо, что ночной вестник князь-кесаря не из постели поднял.

Если этаким обухом спросонья огорошат, вовсе в изумленье впадёшь. Ромодановский сидел в турском шёлковом халате, накинутом поверх батистовой рубахи; понизу парчовы кюлоты, на ногах чулки червей шёлк да башмаки серебряна пряжка. Сегодня четверток, у государя цесаревича ночная ассамблея. Хочешь не хочешь, а показаться надо, порядок такой. Перед ассамблеей собирался Фёдор Юрьевич часок-другой в кресле подремать, но разве уснёшь. Мысли о шведском короле, о малороссийском гетмане, о запорожцах, о треклятых трёхстах тысячах бередили государственному мужу ум и сердце.

Однако теперь все эти великие заботы померкли, задавленные новой бедой.

Господи, твоя воля! Бомба где-то под палатами, неизвестно в каком месте! Стрельцы с оружьем! Красный петух на Москву! А опасней всего слухи о царевиче. Это всей державе смертное шатание…

Попов умолк, повесил голову. Вина его была не столь уж тяжкая, доставленное известие её с лихвой окупало, но говорить о том служивому Ромодановский, конечно, не стал. Пускай его потомится.