По кличке Рейнджер

– Я начал, – кивнул вице-губернатор. – Рынок «Гяндже» выделен. Написано пером, топором не вырубишь.

– Смотря каким топором, – буркнул Хамсай.

– В городе – разборы. По телевизору вчера репортаж показали. Вам что, нужна бригада прокуратуры из Москвы? Нам – нет, – сказал Гопман.

– Но… – попытался возразить Хамсай.

– Или? – заносчиво осведомился «красноармейский» главарь.

– Или к разбору подключатся люди со стороны. И всем на орехи достанется.

– А убытки кто оплатит? – возмутился Хамсай.

– Вот именно, – поддакнул азербайджанец. – Хулиганили. Людей били.

Товар уничтожили. Плохо вели себя. Плохо.

– А ну, давайте, – потер руки вице-губернатор. – Можете прямо здесь друг другу зубами в филейные части вцепиться. Посмотрим. – Он хихикнул придурочно.

В нем проскальзывала болезненная нервозность с сумасшедшинкой.

– Рынок останется за нами, – сказал Амаров.

– За вами, – согласился Хамсай. – А процент с оборота за нами.

– Какой такой процент, сынок? – покачал укоризненно головой Амаров.

– Небольшой. Треть. Только с реального оборота, не бумажного.

– Ая-яй. – Амаров посмотрел на него как на шизофреника.

Начался ожесточенный торг, за которым с наслаждением наблюдал вице-губернатор Гопман. На его лице была написана радость ребенка, которого привели в цирк.

– Это… Ну давай. – В дверях Татарин хлопнул Эллу по заду.

– Синяки останутся, дурак!

– Приду. Завтра, – махнул он рукой и направился вниз по лестнице.

Он сел в «БМВ», стоящий перед домом. По телу растекалась сладкая истома. Он не мог отойти от сегодняшней ночи. Элка с Галкой – лесбиянки. Надо же! Втроем балдежно погуляли. Он уже три месяца пользовал их поодиночке.

Первый раз развлекались все вместе. Девчонки терлись друг о дружку, потом принимались за него. А он время от времени стискивал их в объятиях, и ему очень хотелось, чтобы они кричали, корчились от боли в его руках.

– У, бля, – покачал он головой и тронул машину с места. Вырулил с тесного двора на улицу Жукова.

Татарин был из племени отморозков. Сколько он себя помнил – всегда кого-то бил, размазывал по стенкам, с кем-то махался. Когда ему исполнилось шестнадцать, изнасиловал свою двенадцатилетнюю сестру. Мать, пьяная вусмерть, в это время храпела, зарывшись мордой в опрокинутое мусорное ведро.

Сестра оказалась не в претензии, ей понравилось. Через два года она перебрала дозу дихлофоса в подвале и умерла, но Татарина это особенно не удивило и не огорчило. Окружающие люди представлялись ему какими-то неясными, тусклыми фигурами. Они не вызывали у него никаких чувств. Они становились интересными, только когда кричали от боли.

Он страдал истерией. Вид крови распалял его. Вид беспомощной жертвы доводил до безумия.