Зеркало сновидений

 — Я… я больше не могу… И я не понимаю, что происходит…

Но Варвара Дмитриевна оставила без внимания ее жалкий лепет.

— Дрянь, — бросила она в лицо дочери. — Какая же ты дрянь!

И, подойдя к Машеньке, Варвара со всего маху влепила ей пощечину, вложив в этот удар всю свою ненависть к дочери — за то, что та не отреклась от своего сводного брата, за то, что посмела дурачить ее, но больше всего за то, что предала и пошла против нее.

Машенька отшатнулась и подняла руку к лицу. Щека ее стала багровой. Оленька чувствовала себя так, словно наяву провалилась в какой-то нескончаемый кошмар, из которого не было выхода.

В силу характера, воспитания и тысячи других обстоятельств ей было нечего противопоставить Варваре Дмитриевне, и от унизительного ощущения бессилия, охватившего ее, девушка была готова заплакать.

— Я уж не говорю о том, что ты попросту глупа, — добавила Варвара Дмитриевна, обращаясь к дочери. Она чувствовала себя в ударе и окончательно перестала стесняться в выражениях. — В твоем возрасте надо улаживать собственные дела, а не жить интересами подруг. Однажды ты поймешь, что ей до тебя нет дела, но будет слишком поздно.

И еще ты поймешь, что Арсений тебе чужой, а от чужих надо держаться подальше.

— Ты омерзительна, — проговорила Машенька с горечью, медленно опуская руку. — Я всегда тебе хотела сказать, что ты омерзительна, но не решалась. И знаешь что? Я теперь понимаю, почему папа тебе изменял. Удивительно только, что он не делал этого чаще.

Увидев, как сверкнули глаза Варвары Дмитриевны, девушка мысленно приготовилась к тому, что мать влепит ей вторую пощечину, и внутренне сжалась. Но гостья только усмехнулась.

— Ну вот, — сказала она, и нечто, похожее на удовлетворение, прозвенело в ее голосе.

 — Наконец-то ты научилась давать отпор. А то так и жила бы — кисель киселем. — Варвара Дмитриевна холодно прищурилась. — Думаешь, ты меня ненавидишь? Думаешь, тебе станет легче, если я умру? Ошибаешься. Когда я умру, ты останешься одна, совсем одна. И никто тебя не защитит — никто!

Машенька не нашлась, что ответить. Бросив уничижительный взгляд на Оленьку, Варвара Дмитриевна шагнула к дверям.

— Все-таки любопытно, какое лицо будет у профессора, когда он поймет, что его надули, — заметила она.

 — Вещие сны! Ха! Сколько же на свете глупцов…

Она вышла, хлопнув дверью. Машенька вздрогнула и втянула голову в плечи.

— Я тебе говорила, что не надо было… — начала Оленька несчастным голосом и угасла. — Теперь Арсений знать меня не захочет!

— Перестань, он поймет, что ты хотела ему понравиться. Я сама с ним поговорю.

Машенька сомневалась, что брат согласится к ней прислушаться. Она знала, насколько он был щепетилен, и знала, что его натуре должны претить уловки вроде той, к которой она прибегла.