Пристрелите нас, пожалуйста!

На суде прокурор зачитывал мои эсэмэски, те самые, что я послал из заточения. И все смеялись. Весь зал. Как тогда, когда я говорил, что мой папа был летчиком-испытателем. А генерал, которого вызвали как свидетеля, вообще не пришел в суд. Он прислал справку о своей болезни.

Все же их посадили. Телятина и того, второго. Посредника. А моя мама сейчас растит внука. Он очень похож на меня, и назвали его в мою честь: Ванечкой. Мама, не повторяй прежних ошибок! Сделай ты из него человека! Пусть хоть он не говорит «мой папа был летчиком-испытателем и разбился, выполняя тренировочный полет».

– Мой папаша был алкашом. Он нас бросил, сука такая.

И никто не будет смеяться.

– Прости, парень! Клянусь, ты мне симпатичен! Единственный, кого я убил с сожалением. Потому что не мог поступить иначе. Тебе потому и досталась легкая смерть, что ты мне симпатичен. Извини, я просто делал свою работу.

Когда-то я сам был такой. Ты не смотри на мой рост, в восемнадцать лет я был тощий, как глиста. Длинный, бледный и тощий. Меня даже в армию не хотели брать. Несоответствие, мол, роста и веса. Боялись, что я там загнусь. Были бы кости, а мясо нарастет. Так, кажется, говорится?

Тот, кому я всем обязан, сделал из меня человека. Командир. Мне, в отличие от тебя, повезло с наставником. Хотя погоняли меня, мало не показалось. Кровью плакал, ею же и в сортир ходил. Командир сказал, что выбьет из меня всю романтику, вышибет вместе с зубами, а если надо, то и с мозгами. Потому что не мужицкое это дело – книжки читать и на скрипочке пиликать. А я ведь тоже хотел, ха-ха, в консерваторию. Вру, на гитаре бренькал. Мечтал собирать залы. ВИА, так это называется. Вокально-инструментальный ансамбль, а я – бас-гитара.

– Стыдно, – сказал Командир. – Страна в опасности, а ты, Жорка, хочешь ее империалистам слить. Здоровый мужик! А мечтаешь в кружевах по сцене прыгать, как кузнечик! Это же позор мужицкого рода, все эти п…ры.

– Так официально войны-то нет.

– Война всегда есть.

Вокально-инструментальный ансамбль мне устроили на Кавказе, куда я подался вслед за своим Командиром. Аккомпанировали красиво, а главное, громко. Вот это была музыка! Я так и не понял, что со мной случилось, когда я перестал что-либо чувствовать вообще. То ли когда меня каждый день били в учебке, то ли когда лупили по позиции из гранатометов, то ли когда я сам в первый раз убил. Что-то случилось со слухом. Врачи сказали: контузия. Но я был здоров как бык, я это чувствовал. Просто мне стало казаться, что я чугунный и мозги у меня тоже чугунные. Я еще помнил три «блатных» аккорда и отличал на слух ноту «ля» от ноты «фа». Помнил, как звали Онегина и что Шекспир написал красивую сказку под названием «Ромео и Джульетта». Но мне их уже было не жаль. Ни его, ни ее.