Первый, случайный, единственный

Невозможно было лежать под одеялом, которое пахло его сигаретами и окутывало его теплом, невозможно было прижиматься щекой к его подушке… Какой уж тут сон, с ума бы не сойти!

В первую ночь Полина просто перебралась к себе на кухню и до утра лежала без сна, бессмысленно следя, как мечется по стене тень от выросшего под окном клена. Мечется, мечется, потом бледнеет в сером позднем рассвете…

Во вторую ночь она тоже не спала, а в третью наконец нашла снотворное, из-за которого и притащилась в галерею с раскалывающейся от боли головой.

Прежде чем разобрать свою лошадь на подковы и лески, она посмотрела на нее еще немного, покачиваясь с носков на пятки в той единственной точке, из которой было видно, как лошадь пьет воду.

Полина успела полюбить лошадь, пока делала ее, и полюбила еще больше оттого, что это ее легкое, почти в шутку выдуманное создание понравилось Георгию.

Потом она отцепила лески от закрепленных под потолком реек и сложила останки лошади в сумку на колесиках, чтобы отвезти домой. Больше девать лошадь было некуда. Метрополитен-музею она явно была не нужна, да и никому не была нужна.

Только сейчас Полина заметила, что подковы и в самом деле тяжеловаты. Сюда она притащила их, вообще не думая об этом: привыкла все для себя делать самостоятельно, во всяком случае, то, что относилось к ее мгновенно меняющимся замыслам, за которыми посторонний человек все равно не уследил бы.

«И зачем он мне сказал, что подковы тяжелые? – думала Полина, выходя из здания галереи во двор. – И все вообще – зачем? Так бы я ничего такого и не знала…»

Но, думая все это вот так, отчетливо, все равно что вслух, в душе она понимала, что совсем не хотела бы не знать «ничего такого» – его не знать…

Крещенские морозы сменились оттепелью, и двор, в котором располагалась галерея, выглядел от этого никчемного тепла просто отвратительно.

Ледяные надолбы на асфальте перемежались грязными ручейками, мусорные контейнеры, казалось, тоже оттаяли и потому нестерпимо воняли… А может, просто настроение у Полины было такое, что даже розовый аромат сейчас показался бы ей вонью. Во всяком случае, корзину с розами она отдала изумленной консьержке, потому что смотреть не могла на эти идиотские цветы. Хорошо было бы отдать консьержке еще и бриллиант, но такой подарок та вряд ли приняла бы, она и от роз долго отнекивалась.

– Полина, подожди! – вдруг услышала она, уже выходя со двора на улицу, и обернулась.

Обернулась – и минуты три не могла сообразить, кто это идет к ней через двор от двери галереи, кто останавливается рядом, смотрит сквозь узкие очки в тоненькой темной оправе…

– Неужели я так изменился? – спросил Игорь, заметив ее недоумение.

Конечно, он ничуть не изменился.