Проповедник

Это могло бы, возможно, вывести Якоба из равновесия. Но Мартин понимал, что Патрик прав: если об этом узнает Якоб, то не пройдет и минуты после их ухода, как зазвонит телефон в домах всех прочих Хультов.

— Да нет, мы вообще-то закончили. Но очень возможно, скоро нам придется вернуться по крайней мере еще раз.

— Меня это ничуть не удивляет.

Якоб сказал это спокойно и тихо, на сей раз обычным тоном. Страсть, эпатаж и выразительность речи проповедника исчезли.

Мартин уже стоял у самой двери, взявшись за ручку, когда она беззвучно отворилась, как бы сама собой, перед ним.

Снаружи стоял Кеннеди, который открыл ее в нужный момент. Должно быть, он остался стоять под дверью и все слышал. Темный огонек, загоревшийся в его глазах, не оставлял в этом никаких сомнений. Мартин невольно отшатнулся, когда увидел такую ненависть. Чему же его научил Якоб? Наверное, не только принципам «око за око» и «возлюби ближнего своего».

Обстановка вокруг маленького стола накалялась. Да и вся атмосфера в доме, в общем-то, никогда не была веселой и оживленной, никогда после смерти Йоханнеса.

— Когда только все это кончится? — восклицала Сольвейг, прижимая руку к груди.

 — Почему мы всегда оказываемся в дерьме? Почему все считают, что мы только сидим и дожидаемся, когда какая-нибудь зараза нас обгадит? — стенала она, жалея себя. — Что теперь люди скажут, когда полиция раскопала могилу Йоханнеса? Не было печали, я-то думала, что разговоры наконец закончились, когда они нашли ту последнюю деваху, а теперь получается все по новой.

— Да хрен с ними, пусть треплют. Нас не колеблет, о чем они трындят там у себя по чердакам.

Роберт притушил сигарету в пепельнице настолько раздраженно, что она перевернулась.

Сольвейг тут же легла на свои альбомы.

— Роберт, ты поосторожнее: можешь прожечь альбомы.

— Да плевал я на твои геморройные альбомы. Что день настал, что дня нету, один хрен — ты сидишь и облизываешь эти фотографии. Ты что, не понимаешь, что звездарики, накрылось то времечко. Сто лет, наверное, прошло, а ты сидишь, на фотографии любуешься. Папаша гикнулся хрен знает когда, а ты глянь на себя — красотка, блин.

Роберт цапнул альбомы и грохнул их об пол. Сольвейг завизжала, пала ниц и стала подбирать фотографии, рассыпавшиеся по полу.

Роберта это ничуть не уняло, напротив, лишь раззадорило. Сольвейг умоляюще смотрела на него, но он сгреб пригоршню фотографий и начал садистски драть их на клочки.

— Нет, Роберт, нет, не надо, мои фотографии! Пожалуйста, Роберт! — закричала Сольвейг. Ее рот стал похож на разодранную рану.

— Ты, жирная старая ведьма, ты что, не понимаешь этого? А папаша повесился. Ну, привет, приехали. Поймешь ты это наконец или нет?

Йохана как заморозило, он сидел и не шевелился, но тут вскочил и перехватил руку Роберта.