В огне повенчанные

 – Григорий расправил под широким ремнем гимнастерку и сдвинул слегка назад кобуру с пистолетом. – Мое имя и отчество вы уже знаете. По военной должности я – командир разведроты. Воюю с первого дня войны. Сейчас стоим за Можайском. Я получил четверо суток на похороны деда. Похоронили его, как вы знаете, на Новодевичьем кладбище. – Григорий замолк и прошелся по ковровой дорожке от стола к книжным стеллажам, занимающим всю глухую стену кабинета. По как-то сразу потускневшим лицам стариков он понял, что извечная традиция славян выразить сострадание – вздохом ли, плачем ли, или причитанием – тем, кто только что потерял ближнего, коснулась и их чувствительных душ.

Лукинична глубоко и шумно вздохнула и со словами «царство ему небесное» перекрестилась. Данилыч нахмурился и низко опустил голову.

– Поминки-то будут? Может, чем помочь могу? Я по стряпне, люди сказывают, ловкой была. – Губы старушки сошлись скорбным морщинистым узелком.

– Спасибо. Поминок не будет, – как бы оправдываясь, сказал Григорий. – Хотя покойный был крещеный и христианской веры. Война. Меня ждут окопы. На войне умирают миллионы, и все без поминок.

Мой дед погиб на войне как солдат. Помянули его сегодня на Новодевичьем кладбище как солдата – троекратным залпом над могилой.

– Что верно, то верно, – глухо отозвался старик, не поднимая головы.

– Пригласил я вас, дорогие Степанида Лукинична и Захар Данилович, для серьезного разговора. И думаю, что для вас этот разговор не будет безразличен. – Григорий снова прошелся по ковровой дорожке.

– Мы-то что… Мы завсегда рады помочь, разве мы не понимаем… Сейчас только сообща можно не потерять головы… – Старуха силилась понять, зачем внуку академика, командиру Красной армии, потребовались они, темные деревенские люди, и вроде бы сердцем чуяла, о чем думал Григорий, а в точку не попадала.

А потому решила молчать.

– Я только что был у вас. Видел, в каких условиях вы живете. Зима предстоит трудная. Война никого не греет. С внучатами-сиротами вы ютитесь в сырой темной лачуге. – Григорий жестом руки обвел большой кабинет деда и показал на дверь в сторону гостиной: – А здесь, видите, пустуют такие хоромы. Четыре комнаты, около ста квадратных метров.

Хозяин умер, а я завтра уезжаю на фронт, в окопы. А пуля, она – дура, для нее все равны: простые смертные и знаменитые академики. Теперь вы поняли, зачем я вас пригласил? – Григорий смотрел в глаза Лукиничны.

– Что-то вы мудрено говорите, Григорий Ларионович. Не поняли мы, чем помочь можем.

– Помощь нужна не мне, а вам. Впереди зима, а она обещает быть лютой. Промерзнет насквозь ваш птичник. Покойный профессор своих пернатых в морозы переносил в квартиру, хотя птичник его хорошо обогревался.