Хозяйка Мельцер-хауса

Оглушительный шум мешал ему разобрать хоть что-то из услышанного.

– Mais non… il fait le malin… veut nous entuber…

Он был мошенником, обманщиком, это правда. Вероятно, они поняли это, а теперь собираются его застрелить. Он был дезертиром, и за это его нужно повесить. Однако они французы, и потому должны радоваться тому, что он дезертировал.

Гул в голове усилился, избавив от путаных мыслей. Гумберту казалось, что он привязан веревками к самолету. Над ним ревел и вибрировал двигатель, а под ним проносились киллометры земли, усеянные кратерами и сгоревшими деревьями, колючей проволокой, кусками человеческих тел, словно нарисованными по линейке окопами, в которых виднелись ряды серых касок.

Он хотел раскинуть руки, чтобы почувствовать ветер, но сильная боль заставила его вздрогнуть.

Два камрада подхватили его под мышки, он висел между ними, а его армейские сапоги волочились по земле. Они шли маршем. Медленнее, чем обычно, еле волоча ноги, с безнадежным выражением на лицах, все в грязи, многие были перевязаны.

– Эй, он пришел в себя, – заметил товарищ слева от него.

 – Доброе утро, малыш. Хорошо поспал?

Гумберт сглотнул и откашлялся, во рту было сухо, он ощущал на языке вкус земли.

– Попробуй идти сам, – подбодрил его товарищ с другого бока. – Не волнуйся, мы тебе поможем.

Его ноги сначала подогнулись, но со второй попытки дело пошло лучше, ощущение собственного тела медленно возвращалось к нему. Его правая рука была обмотана тряпкой, на которой виднелись темные следы крови.

– Что… – пробормотал он, стараясь не отставать. – Кто… где…

– Он как с луны свалился, – заметил кто-то.

– Мы военнопленные, малыш.

Гумберт осознал сказанное и почувствовал облегчение. Военнопленным больше не нужно было сражаться. Их сажали в лагерь и снабжали едой и одеждой – таковы были интернациональные правила. Они должны были работать, но их больше не отправляли на войну. Если ты военнопленный, значит, самое худшее уже позади.

– Ну вот видишь… уже бегаешь как угорелый.

– Пуля попала в руку?

Гумберт не знал точно. Это был внезапный удар, он не почувствовал боли, только какое-то жесткое касание. А потом была кровь, отчего он потерял сознание.

Теперь, ко всему прочему, он почувствовал тянущую пульсацию в перевязанной правой руке, а когда попытался пошевелить пальцами, то застонал от боли.

«Я никогда больше не смогу подавать на стол, – огорченно подумал он. – И водить машину тоже не смогу. И даже почистить щеткой костюм».

– Не отставай, товарищ. Иначе француз – он идет там, сзади, с винтовкой – сделает что-то крайне неприятное. Он только что врезал по башке бедному парню, этот французик, любитель лягушачьих лапок.