Цыганочка, ваш выход!

Наконец она остановилась возле прилавка с солониной и салом, за которым, грозно нависнув над своим добром, восседала монументальная тётка в красном платке.

– Идите, идите отселева, неча стоять! – прикрикнула она на девчонку, которая присела было отдохнуть на деревянный столбик у её прилавка. Та неловко вскочила, оправляя потёртую юбку, подняла на сердитую тётку прозрачные, полные слёз глаза.

– Тётушка, не сердитесь, ради Христа… Я посижу немножечко и уйду, ноги уж не держат… Господи, боже ты мой, что же мне делать?.. Васькаа, да не хнычь, пожалуйста, нет у меня ничего дать тебе…

– А вы откеля будете? – заинтересовалась тётка, слегка обезоруженная безобидным видом попрошаек.

– Ехали в Москву из Новочеркасска, от поезда отстали… А там все вещи остались, все до единой! – Девчонка вдруг залилась слезами. – Ой, ну что же мне теперь дела-а-ать… Тётушка, вам часы золотые не нужны?

– Че-ево?! – опешила тётка. – Каки таки часы?! Краденые, что ль?

– Да вы бога побойтесь! – всхлипнула девочка. – Часы семейные, дорогие… Уцелели оттого, что я их на шее носила, а так бы… О-о, если бы мама знала, что я бабушкины часы продаю-то… Но что же делать-то, господи?! Брат со вчерашнего дня не емши…

– Покажь. – Тётка протянула руку. Девчонка, помявшись, нехотя вложила в эту красную, влажную от пота ладонь изящные золотые часики-кулон, украшенные мелкими аметистами. Тётка хмыкнула, повертела в пальцах часики, полюбовалась на игру камешков на низком осеннем солнце. Девочка следила за ней заплаканными, несчастными глазами. Мальчик хмурился, поглядывал куда-то в сторону, рыл босой пяткой липкую грязь.

– Сала кусок дам, – решила тётка.

– Да как можно! – всплеснула руками девчонка. – Это же золотые часы! Нет, как хотите, я…

– Ну и дохни с голоду, буржуйское отродье! Ишь какая подошла! А ну как я чичас закричу, что часики-то хапаные?!

– Да вы взгляните на них получше! Можете попробовать на зуб, они же золотые с камнями! И вот тут ещё…

– Я, красавица, твои часики возьму! – вклинился вдруг в разговор молодой, певучий голос. Цыганка лет двадцати, в рваной линялой юбке, дочерна смуглая, горбоносая, подошла к прилавку, весело блестя озорными глазами. Кофта её была ещё хуже юбки: с полуоторванным рукавом и обвисшим бахромой краем, – но из-под неё весело выглядывала нитка красных коралловых бус, а на голове цыганки красовался совершенно новый жёлтый платок.

– Хорошие часики, вижу! У меня на золото глазок намётанный! Дура ты, тётка, со своим салом, из-за жадности барыша не видишь – ну и к чёрту тебя! Красавица, пойдём, я тебе во сто раз лучше цену дам! Пять рублей николаевских хочешь?

Девчонка смотрела сквозь слёзы недоверчиво.