Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

Фонарики под щавелем бросают на его лицо жуткие тени – синяк под глазом сливается с тенью в одну пугающую вмятину на половину лица, а нижняя часть у челюсти распухла.

— И дерешься ты тоже иначе, — хмурюсь. — Проиграл. Ты раньше никогда не проигрывал, Паша.

— Все случается в первый раз, моя дорогая, — он смеется. Руки так и разведены в стороны. — Когда-то я и не изменял, а потом раз… и пошел изменять.

— Ты хочешь поговорить о первом разе с Боженой?

В груди поднимается гнев. Подумываю схватить с комода бронзовые статуэтки ангелочков и запустить в ночного гостя.

— Не было у меня вины, — с мужским вызовом откровенничает мой бывший муж, — я был в своем праве оттрахать любую бабу, которая мне понравится.

— Вот же сволочь… — шепотом отвечаю ему.

— И ты, — он вскидывает руку, в которой держит мои туфли, в мою сторону, — позволила мне так думать.

— Так это я виновата?

— Да.

Он швыряет мои туфли на мокрую от росы траву перед крыльцом. Одна падает на бок, вторая подпрыгивает и замирает каблуком вверх.

Вновь смотрит на меня, а я почему-то его не прогоняю, хотя стоило бы. Зачем мне все это выслушивать? Зачем вникать в его обвинения?

— Еще пять лет назад я бы мысли не допустил о другой бабе, Мира! — повышает он голос.

Ему отвечает лаем собака на соседней улице.

— Ты будешь спорить со мной или нет, Мира?! — рявкает Паша. — Давай, начинай говорить, что я охамел и чтобы валил со своими тупыми обвинениями к Божене!

А я почему-то молчу. Только перила балкона сжимаю до боли в суставах.

Позволила думать?

Позволила думать, что он имеет право на любовницу и отношения на стороне? Меня пробивает короткий озноб до костей.

Да, позволила.

Наверное, надо быть сегодня ночью откровенной и честной, чтобы мне и Паше освободиться. Я… сейчас чувствую его усталость, и сегодняшние наши провокации друг для друга, наверное, были последними вспышками той любви, которая нас столкнула.

— Позволила, — тихо отвечаю я.

Паша замирает в удивлении. Он все же не ждал от меня честности. Да я сама ее не ждала. Я даже не моргаю и лишь тяжело сглатываю.

Я захожу обратно в спальню, закрываю дверь.

Забираю с подоконника бутылку молока. С кровати подхватываю теплый халат и выхожу в коридор.

Обиды нет.

Ревности нет.

Гнева нет.

Я внутри — пустая, а значит, готова к правде, которую нам с Пашей стоило проговорить несколько лет назад.

Но мужья и жены так боятся быть честными друг с другом, а страх уходит лишь тогда, когда уже нечего терять.

Выхожу на крыльцо. На верхней ступени сидит Паша и смотрит на ночное небо.

— Они же мертвые…

— Кто? — испуганно спрашиваю.

— Звезды, — Паша пожимает плечами, — они же дохреллион лет назад погасли, а… мы любуемся ими.

38

— Ты никогда не любила пить молоко, — говорит Паша, когда я делаю несколько крупных глотков из бутылки.