Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

Оно сладковатое, жирное, густое. Обволакивает весь рот.

Выдыхаю и протягиваю бутылку Паше:

— Теперь люблю.

А почему не любила?

Потому что у меня в семье было не принято пить обычное молоко. Оно могло быть добавлено в кофе, чай, в выпечку, но пить чистое молоко? Да ещё и с горла?

Фу! Отвратительно! Так пьют только деревенщины! И мы же не телята, чтобы пить вот так просто молоко без причины.

— Будешь, нет? — спрашиваю я.

Павел забирает у меня бутылку, прикладывает горлышко к губам, и я вижу, как по его опухшему лицу пробегает судорога боли.

— Господи, Паш, ты зачем на драку согласился?

— А почему нет?

Он делает ровно три глотка.

— С такой же причиной ты мне и начал изменять?

— Да, — отвечает он. — А какая у тебя была причина динамить меня?

Я открываю рот, но он вскидывает руку:

— Только давай без этого нытья о том, что у тебя проблемы со здоровьем.

— Это не нытьё.

— В любом случае этих проблем у тебя не было два-три года назад, — Павел щурится. — Ты начала от меня морозиться задолго до твоих проблем с гормонами.

— Я не хотела, — пожимаю плечами, — тебя.

Убийственная честность, которую я могу позволить только сейчас. И она не обвиняет, не оправдывает.

— После сорока для женщин это нормально, — я улыбаюсь, и эта улыбка — просто сокращение мышц на лице.

Павел хмурится и не спешит кричать мне, что за глупости я говорю. Что я придумала какую-то ахинею, ведь в сорок лет женщины ещё ого-го и а-га-га, но наши матери, пусть и недолюбливают друг друга, одинаковы в своём мировоззрении, которое они и нам транслировали: бабий век короток, и после сорока женщина медленно, но верно теряет привлекательность, сексуальную энергию, и она должна оставить постельные утехи.

А ещё это неприлично для женщины в определённом возрасте быть зацикленной на сексе… Да и вообще, когда дети выросли, нужно отлучать мужа от себя, чтобы нервы не мотал со своими приставаниями.

Может быть, по крови я не дочь моей матери, но… она меня воспитывала. Она вдалбливала в мою бедовую голову многие истины, которые оказались ложными.

— После сорока можно задуматься уже о раздельных спальнях, — говорю я Паше. — А то… сон становится чутким, а храп и пердёж уже не радуют, а не дают спать."

"— Я не храплю, — Паша щурится.

— Ты в этом так уверен? — улыбаюсь шире.

— Я не храплю, Мира, — вот сейчас Паша возмущён.

— Бывает, что похрапываешь, — приближаю своё лицо к опухшей морде Павла, — бывает, Паша.

— Мой отец тоже говорил про раздельные спальни, — Паша пытается прищуриться через боль, — про пердёж он так открыто не говорил, как твоя мать… но сказал, что зачем лишний раз смотреть, как жена…

— Что?

— Как жена разглядывает в зеркале морщины и выдёргивает волосы из носа.

— Я никогда не выдёргивала волосы из носа при тебе, — теперь возмущённо ахаю я.