Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

Молчит долго-долго. Потом его губы, тонкие, бескровные, шевелятся.

— Да… — выдыхает он хрипло. Голос – как шелест сухих листьев. — Ты права. Жалкие и слабые."

"Он снова смотрит в пустоту. Я вижу, как его веко дрожит. Как кадык резко дергается. Я быстро отворачиваюсь, притворяюсь, что поправляю прядь волос, и тыльной стороной ладони смахиваю слезу. Горячую. Соленую.

Больше не могу стоять здесь. Толкаюсь от капота. Торопливыми шагами иду к Пашиному внедорожнику.

Паша следует быстрым шагом за мной. Не говоря ни слова, он хватает меня за руку выше локтя, резко, почти грубо, притягивает к себе. Я упираюсь лицом в его грудь.

Запах ткани, его тепла, его пота, его одеколона…

И все. Все, что копилось – за отца, за маму, за себя, за эту жалкую бабку через дорогу, за всю эту бессмысленную, жестокую круговерть жизни – вырывается наружу.

Я плачу. Тихо. Глухо. Сотрясаясь всем телом. Плачу обо всем. Об отце, о маме, о себе, о Паше.

— Я рядом, Мира, — Паша прижимается щекой к моей макушке. — Рядом…

48

Ветер швыряет мне в лицо колючую пыль.

Я стою рядом с Александром, у его «мерса», и чувствую, как напряжена его рука под дорогим твидом пиджака, когда мягко, но настойчиво удерживаю его рядом.

Мира уже на той стороне дороги. Ее фигурка у красной калитки кажется хрупкой и одинокой.

— Ты должен быть с ней, — хрипит Александр, пытаясь вырвать руку. Его глаза, желтоватые и мутные, впиваются в спину дочери. — Она там одна! Иди к ней!

— Сейчас я должен быть здесь, — говорю я ровно, не отпуская его локоть. Чувствую под пальцами тонкую кость, дрожь, идущую изнутри. Как будто держу не человека, а мумию, что ожилла. — Рядом с вами. Мира попросила…

Он замолкает. Его дыхание — прерывистое, с присвистом. Он больше не рвется вперед. Просто смотрит. Как завороженный. Как обреченный.

Вот калитка со скрипом распахивается. И появляется… она. Тощая, высокая, сутулая.

Серая кожа, обтянувшая острые скулы, короткие седые волосы, торчащие неопрятно.

Лицо — карта прожитых неудач, каждая морщина — глубокий шрам.

Ничего. Ничего от той женщины, которую, наверное, когда-то видел Александр. Ни тени былой привлекательности, того огня, что мог сводить с ума женатых мужчин. Обычная бабка. Измученная, злая, с визгливым голосом, который ветер доносит обрывками:

— ...сейчас зятя позову!

Я смотрю на нее. Потом перевожу взгляд на Александра рядом. На его седую, еще густую, но безжизненную шевелюру, на глубокие складки у рта, на трясущиеся руки, которые он пытается спрятать в карманы.

Этот старик… и та старуха…

Они? Они крутили страстный роман? Теряли голову? Рисковали? Ради этого? Ради того, чтобы сейчас, через десятилетия, стоять по разные стороны дороги — он, разбитый и жалкий, она — орущая и истеричная?

Какая нелепость. Какой ничтожный итог.