Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

Она смотрит на захлопнувшуюся калитку и произносит шепотом, но так четко:

— Все та же трусливая гадина. Какой была, такой и осталась.

Она разворачивается. Ее взгляд находит отца. Он стоит у своего «мерса», бледный и… восхищенный. Он смотрит на мою маму с тем восхищением, которое в нем никогда не видела. Он всегда был снисходителен, а тут будто богиню увидел.

Мама делает несколько четких, громких шагов по асфальту к нему. Каблуки отбивают мерный, властный стук. Она останавливается перед папой. Поправляет кончик своего бежевого шарфика на шее – жест безупречно отточенный, полный самообладания. Потом поднимает глаза. Всматривается в его лицо. В его мутные, желтоватые глаза, которые не моргают. Зрачки расширены.

— Ну как тебе, милый, — голос мамы звучит мило и покорно, – — твоя очаровательная Ниночка Четвертый Размер?

Отец так и не моргает.

— Отвратительно… — признается он.

Внутри меня что-то загорается. Маленький, хрупкий огонек.

Надежда. Пусть больно. Пусть жестоко. Но хоть сейчас, хоть здесь, между ними – правда.

Честный, пусть страшный, разговор. Может быть… может быть это начало? Хоть чего-то? Мои пальцы непроизвольно сжимаются.

Рядом Паша находит мою ладонь. Его большая, теплая рука крепко стискивает мою холодную, дрожащую.

— Зачем приехала? — отец выдыхает хрипло, продолжая глядеть на маму не моргая.

Мама окидывает его холодным, высокомерным взором с ног до головы. Словно оценивая степень его жалкости. Потом слегка щурится. В уголках ее тонких губ играет что-то вроде ледяной усмешки."

"— Если ты собрался помирать, Александр, — говорит она четко, разделяя слова, — то у меня есть одна просьба. Не помирай у дома бывшей любовницы. Не хочу, чтобы обо мне судачили. — Она делает паузу и строго продолжает. — А над тобой, мертвым, смеялись. А ведь смеяться будут, мой дорогой.

Отец вздрагивает, будто его ударили. Его лицо искажает гримаса боли и стыда. Он открывает рот, но не может выдавить ни звука.

Мама уже разворачивается. Ее взгляд – холодный, оценивающий – скользит по Паше и останавливается на мне. Она делает быстрые, решительные шаги в нашу сторону. Меня охватывает иррациональный страх. Как в детстве, когда она заставала меня за шалостью. Я замираю, задерживаю дыхание. Пашина рука сжимает мою еще крепче.

Мама останавливается передо мной. Смотрит прямо в глаза. Я не шевелюсь. Не могу.

— Как твои ощущения? — спрашивает она ровно.

Без тени сочувствия или жалости. Или обвинения.

Горло сжимает. Голос вырывается хрипло, сдавленно:

— Грустные…

Паша сжимает мою ладонь так, что кости слегка похрустывают. Мама хмыкает. Коротко, сухо.

— Не грусти, — говорит она, и в ее голосе звучит что-то вроде… снисходительной уверенности. — В тебе все равно ничего нет от этой шалавы.