Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

Мои глаза мгновенно наполняются слезами. Они щиплют, жгут. Я сжимаю веки, но предательские капли все равно прорываются и скатываются по щекам. Шепчу сквозь ком в горле:

— Мам… тебе папу не жалко?

Мама смотрит на меня. Ее взгляд – все тот же лед. Но в глубине, кажется, мелькает что-то неуловимое. Усталость? Горечь? Она снова хмыкает, легким движением поправляя шарфик.

— Жалко у пчелки, — отвечает она легко, почти небрежно.

И разворачивается к отцовскому «мерсу».

— Твоя мама как всегда… — тянет Паша.

Отец все еще стоит там, прислонившись к машине, будто без нее рухнет. Мама подплывает к нему.

— Заплати за такси, — бросает она холодно, указывая подбородком на желтую машину, где сидит перепуганный таксист. — И оставь щедрые чаевые. Я этому бедному мужичку теперь в кошмарах буду сниться.

Она открывает заднюю дверь «мерса» и исчезает в его темном салоне. Отец судорожно хватается за карман пиджака, дрожащими руками достает толстый бумажник и почти бежит к такси, торопливо отсчитывая купюры.

Я стою, глотая соленые слезы. В ушах звенит от напряжения. Вкус помады – терпкий и сладковатый – смешивается со вкусом соли и горечи.

Рядом Паша хрипло выдыхает:

— Что же, Мира… Ты нам устроила экспресс-тур в наше возможное будущее.

Я смотрю на захлопнутую красную калитку. На роскошный «мерс», где сидит моя мать – холодная, не сломленная, мстящая. На отца, который сует деньги в окошко такси, сгорбившись, как побитая собака. На Пашу рядом, чья рука все еще крепко держит мою. Я сглатываю ком, который никак не хочет пройти.

— Паш, это какая-то жопа…

— Еще какая, — соглашается он.

Тоска сжимает сердце холодными тисками.

Но в этой тоске – странная нежность. К Паше. К его теплой руке, которая сжимает мою.

Мы стоим на краю пропасти, заглянули в нее и увидели дно. Увидели то, что могло быть с нами, если бы поленилась поднимать скандал из-за его измен.

— И у моих родителей жопа будет поглубже, — Паша хмурится. — и ведь раньше я эту жопу не замечал.

51

— Да, наш Павлуша вчера учудил, — Говорю и захожу в южную гостиную. — Как перед людьми стыдно…

Шаги мои по толстому персидскому ковру глухие, но каждое движение отдается острым ножом в коленях.

Ах, эти колени. Проклятые колени. Вздыхаю, не в силах скрыть боль, и замедляю шаг, цепляясь взглядом за фигуру в кресле у высокого окна.

Мой муж Виталий как обычно, погружен в экран планшета. Раньше его он по утрам изучал газеты, шуршащие и пахнущие типографской горькой краской. Теперь в его очках отражается холодный, бездушный свет планшета.

Читает сводки. Всегда что-то читает. Лишь бы я не лезла к нему с разговорами, но сегодня я полезу. Я дала нам ночь провести в тишине и молчании, а утром… мы должны поговорить. Я так решила.

Делаю еще два шага.