Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

Анфиса кладет крошечные серебряные ложечки, кивает и так же бесшумно исчезает, растворившись в полумраке коридора.

Я жду, пока шаги совсем затихнут. Кофе парит, обжигая лицо влажным теплом. Виталий берет свою чашку, осторожно отпивает маленький глоток. Его лицо непроницаемо. Он не смотрит на меня. Смотрит куда-то в пространство над моим плечом. Ждет.

Вновь смотрю на него. На его морщинистое лицо, когда-то такое резкое и четкое, теперь обрюзгшее. На седые, поредевшие волосы.

На руки с проступающими венами и старческими пятнами, лежащие на подлокотниках кресла. В его позе – вся усталость мира и полное отсутствие желания быть здесь, со мной, но куда он денется?

Если мы не развелись с ним сорок лет назад, то и сейчас не станем.

Мы доживаем.

— О чем ты хотела поговорить, моя дорогая?

Голос его глух. В нем нет ни капли тепла, ни тени искреннего интереса или беспокойства. Только тупое, сонное раздражение. В горле пересыхает. Кофе стоит нетронутым.

Беру чашку, отпиваю глоток кофе. Горечь обжигает язык, но не проясняет мысли.

— Спрошу сразу, — начинаю я, голос дрожит яростью, но я выравниваю его. — Прямо. Без лишних прелюдий. Мне надоело гадать.

Виталий медленно кладет чашку на блюдце. Звон фарфора кажется неестественно громким. Он смотрит на меня. Прямо.

Злой старикашка. Вот что я думаю о нем сейчас.

А я… злая старуха.

— Я готов к твоему вопросу, — чеканит он.

Воздух перестает поступать в легкие. Сердце колотится где-то в висках. Пальцы холодеют, сжимаясь на коленях. Я вижу его лицо – лицо человека, с которым прожила жизнь.

— Это правда? — спрашиваю я. — Правда, что ты… в прошлом… приставал к Виктории? Ее слова на свадьбе нашего сына — правда?

52

— Господи, — он отставляет чашку с кофе и подхватывает планшет, — нашла кому верить.

Его измены он никогда не признавал. Никогда. Всегда – отмахивался, насмехался, переводил стрелки. Выставлял меня дурой, истеричкой, не понимающей «мужской природы».

— Виктория, может, и стерва, но лгать о таком она бы не стала, — хмыкаю. — Одно дело служанки, секретарши, соседки… — медленно проговариваю я, — но ты был готов и с моей подругой?

— Не знал, что вы с Викторией дружите, — кривит губы.

— Да, дружим, — прищуриваюсь я. — Я так понимаю, она тебя отшила?

Я могу живо представить то, как Вика с уничижительным высокомерием смотрит на моего мужа и размазывает его по стенке тихими словами, чтобы он оставил ее в покое.

Виталий вновь смотрит на меня.

Его лицо медленно, меняется. Раздражение и усталость сменяется тихим гневом. Его глаза сужаются до щелочек. Губы, тонкие и бескровные, плотно сжимаются в жесткую белую линию. Он не двигается, но кажется, что все его тело напряглось.

— Она врет.

— Даже сейчас, — я клоню голову на бок, — ты все отрицаешь.

Мои колени забыли о боли.