Те, кто уходит и те, кто остается

Нино обещал девочкам вернуться, – не верится, чтобы он не сдержал обещания». Так и вышло. Нино позвонил с опозданием на неделю, вечером. Трубку взяла я, его это, кажется, смутило. После обмена несколькими дежурными фразами он спросил: «А Пьетро дома?» Я тоже смутилась и позвала мужа. Разговаривали они долго, и у меня начало портиться настроение. Муж говорил непривычным для себя тоном: громко, со множеством восклицаний, со смехом. Только тогда я поняла, что общение с Нино его успокаивало: он чувствовал себя не таким одиноким, забывал о своих болячках, работал с большей охотой.

Я закрылась в комнате, где Деде в ожидании ужина читала, а Эльза играла. Но даже туда долетал громкий голос Пьетро: можно было подумать, что он пьян. Потом он умолк, в коридоре послышались его шаги. Он заглянул в комнату и радостно объявил дочерям:

– Девочки, завтра вечером будем есть пончики с дядей Нино.

Деде и Эльза заверещали от восторга, а я спросила:

– И как он, собирается у нас ночевать?

– Нет, он приедет с женой и сыном – остановятся в гостинице.

Мне потребовалось время, чтобы переварить эту новость.

– Мог бы и предупредить заранее, – проговорила я наконец.

– Они все в последний момент решили.

– Не очень-то вежливо с его стороны.

– Элена, да в чем проблема?

Я промучилась несколько часов и решила, что придумаю отговорку и отправлю на ужин мужа с детьми. Но на следующий день не смогла отказаться. Я оделась, разделась, снова оделась и пошла мучить Пьетро. Я то и дело заходила к нему в кабинет, то в одном платье, то в другом, то с одной прической, то с другой и каждый раз спрашивала: «Как тебе?» Он бросал на меня рассеянный взгляд и отвечал: «Хорошо выглядишь».

 – «А может, надеть голубое?» Он согласно кивал. Я надела голубое платье, но мне не понравилось: было узко в бедрах. Снова вернулась к Пьетро: «Оно мне мало». Пьетро все так же спокойно соглашался: «Да, то зеленое в цветочек лучше сидит». Но мне не хотелось, чтобы зеленое в цветочек всего-навсего сидело лучше, я хотела, чтобы оно смотрелось безупречно, чтобы безупречно смотрелись сережки, прическа, туфли. Пьетро был не в состоянии добавить мне уверенности в себе: он смотрел на меня, но он меня не видел. А я нравилась себе все меньше: слишком большая грудь, слишком толстый зад, широкие бедра, белобрысые волосы, огромный нос. У меня было тело моей матери, неловкое и неуклюжее, не хватало еще, чтобы боль в бедре вернулась и я снова начала хромать. А жена Нино была молоденькая, красивая, богатая и, уж конечно, умела вести себя на людях так, как мне никогда не научиться. Я тысячу раз возвращалась к своему исходному решению: «Не пойду, отправлю Пьетро с девочками, а сама скажу, что мне нездоровится». И все-таки я пошла.