Живые и взрослые

— Почему — про Майка? — удивляется Лева.

— Ну да, ты же не знаешь. Он мне в доме, в последний раз, в любви признался. Когда мы стояли там… в темноте… никто нас не видел. Он меня вроде как обнял и потом поцеловал. Сказал, что я самая красивая и все такое.

Леве неприятно это слышать. Майк же мертвый, хороший мертвый, но все равно… как он мог поцеловать Марину? Как Марина могла с ним целоваться?

Целоваться с мертвым — это все равно что самой стать мертвой на время.

— А ты? — спрашивает он.

— А что я? — отвечает Марина. — Я никогда не целовалась раньше… с девочками в шутку в летнем лагере не считается, да? Ну… я тоже поцеловалась.

— И больше вы никогда не виделись?

— А как бы мы увиделись? Он мне знаешь, что сказал, когда прощался? Что мертвым нельзя любить живых — потому что у мертвых нет времени. Я вырасту, а он навсегда останется пятнадцатилетним.

— Ну да, в самом деле, — потеряно кивнул Лева, — я не подумал даже.

— И, знаешь, сегодня, когда я от этих бежала… я вдруг это все вспомнила. Подумала, что если не убегу — тоже останусь навсегда вот такой, как сейчас.

— Была бы с Майком почти одного возраста, — говорит Лева.

— И я вдруг поняла — я не хочу. Мертвой быть не хочу, даже если при этом с Майком встречаться — все равно не хочу. Я же ничего еще не успела. Ни школу закончить, ни мужа там, ни детей… И вот тут-то я и напугалась — как всё это поняла. И я подумала: если убегу — буду совсем по-другому жить.

— Это как? — спрашивает Лева, но тут распахивается дверь, на них падают Гоша и Ника, следом вбегает Федор и кричит:

— Баррикадируйте дверь, идиоты! Баррикадируйте дверь!

За спиной всхлипывает Ника, рядом бормочет Федор: «Эти еще откуда, на хрен, взялись? Что за хрень, вашу мать!» — а Лева смотрит в узкую щель между рассохшихся бревен и видит: они приближаются. Выходят из соседних бараков, поворачивают из-за углов, вязнут ногами в густом мху.

Их много, очень много — наверное, полсотни.

Маленькие девочки в трогательных, давно вышедших из моды детских платьях. В полуспущенных рваных гольфах. В атласных, протертых до дыр туфельках. С лентами в спутанных волосах.

Они сжимают в руках кукол, плюшевых медведей, одноухих зайцев — свои самые любимые игрушки.

Игрушки, которые не покинули своих хозяев даже после смерти.

Они приближаются. Ближе, ближе, ближе…

И вместе с ними приближается запах — душный, трупный, одуряющий запах. Леве хочется заткнуть нос, отвернуться, бежать — нет, нельзя. Нельзя бежать, некуда бежать — Ника здесь, Марина и Гоша, все они вместе, как тогда, в заброшенном доме.

Но теперь никакой Ард Алурин не появится, чтобы их спасти.