Яков. Воспоминания (СИ)

Видимо, события трудного дня сказались на мне, потому что мне вдруг показалось, что зеркало подернулось туманом, в глубине его мелькнуло чье-то искаженное яростью лицо, и откуда-то из немыслимого далека донесся отчаянный вопль боли и гнева. Голова моя закружилась, я отшатнулся.

И в этот момент Анна страшно побледнела и без звука потеряла сознание.

— Анна Викторовна! — я едва успел подхватить ее. Она обвисала у меня на руках в глубоком обмороке.

— Аня, что с Вами! — тряс я ее в страхе. — Очнитесь!

На какие-то ужасные несколько секунд мне почудилось вдруг, что все это правда.

И что спиритизм существует, а злобный дух Ферзя преследовал меня. Что, если она пострадала, пытаясь его прогнать? А что если он промахнулся, что если убил ее вместо меня?!

Но вот ресницы ее дрогнули, приподнимаясь, щеки слегка порозовели.

— Живой! — выдохнула Анна, касаясь ладонью моей щеки. Из глаз ее потекли слезы. — Живой.

— Ну что же Вы меня так пугаете! — прошептал я, прижимая ее к себе.

Она все плакала и никак не могла остановиться, и гладила меня по лицу, будто желая убедиться, что я живой, теплый, и со мной ничего не случилось.

Мы стояли, обнявшись, в зеркальном коридоре, и он, казалось, скрывал нас от всего мира. Погруженный в эту отрешенность, я смутно слышал, как вылетела, не выдержав напора, дверь, как кричит на городовых Коробейников, объясняя им, что не допустит моего ареста и позорного препровождения в участок под конвоем. А мы все стояли, обнявшись, хранимые зеркальным коридором. И казалось, мы можем стоять так целую вечность, мир подождет столько, сколько будет нужно.

На самом деле прошло лишь несколько минут. Анна Викторовна успокоилась, перестала плакать и, смутившись, отстранилась от меня.

Я отпустил ее и, убедившись, что она крепко стоит на ногах без моей поддержки вышел к городовым. Было легко убедить их в моих мирных намерениях. Ульяшина же я попросил проводить Анну Викторовну домой, а потом вернуться, чтобы зафиксировать все, что произошло в этой комнате. И доктора Милца вызвать, разумеется.

Вместе с городовыми, прихватившими обстрелявшего их денщика, мы с Коробейниковым направились в управление. Предстояло объяснение с Трегубовым, весьма разъяренным, как предупредил меня Ульяшин. Но это все были уже сущие мелочи.

И снова мой кабинет в управлении, ставший где-то уже родным домом. И раздраженный полицмейстер Трегубов. И нужно продержаться еще совсем немножко, скоро можно будет отдохнуть. Уже рассвело, а мы все еще пытались разобраться, кто прав, а кто виноват. С момента возвращения в управление я пытался доказать господину полицмейстеру, что Ферзя я не убивал. Он же был одержим идеей меня немедленно арестовать, будучи уверенным в моей виновности. Мы с Коробейниковым объясняли, рассказывали, доказывали.