Дорогой Джон

Может, храбрость или честь?

— Да ругательство это, ругательство!

— О-о! — озорно подмигнула Саванна.

— Я уже сказал, сейчас для меня это не имеет значения!

— Все же не выставляй эту наколку, если поедешь в Китай.

Она помолчала минуту.

— Значит, ты бунтарь?

— Был когда-то давно, — сознался я. — Или не очень давно. Кажется, с тех пор сто лет прошло.

— Поэтому ты сказал, что в то время армия была тебе необходима?

— Да, она пошла мне на пользу. Помолчав, Саванна спросила:

— Скажи, в то время ты бы прыгнул за моей сумкой?

— Нет. Наверное, только посмеялся бы.

Несколько секунд Саванна оценивала мой ответ, будто решая, верить мне или не верить, и наконец глубоко вздохнула.

— Хорошо, что ты записался в армию. Сумка мне была очень нужна.

— Видишь, как все удачно…

— В смысле — что еще ты можешь рассказать о себе?

— Ох, я не знаю. Что тебе хочется знать?

— Расскажи мне что-нибудь, чего о тебе никто не знает.

— Могу сказать, сколько десятидолларовых монет без кромки с головой индейца было отчеканено в тысяча девятьсот седьмом году.

— Сорок две. Они изначально не предназначались для денежного обмена: работники Монетного двора отчеканили их для себя и своих друзей.

— Ты увлекаешься нумизматикой?

— Я бы так не сказал. Это долгая история.

— У нас полно времени!

Я колебался. Саванна потянулась за своей сумкой.

— Погоди, — сказала она, копаясь в объемистых недрах. Вскоре на свет был извлечен тюбик «Коппертона». — Будешь рассказывать, когда намажешь мне спину лосьоном. Кажется, я обгорела.

— О, разрешаешь? Саванна подмигнула.

— В награду за откровенность.

Я натер ей лосьоном плечи и спину, не забыв, однако, и про остальные части тела — я убедил себя, что кожа там покраснела, а солнечные ожоги сделают завтрашнюю работу их обладательницы страшно мучительной. После этого я несколько минут рассказывал Саванне о деде, отце, нумизматических выставках и старом добром Элиасберге. Я не отвечал конкретно на вопрос, не будучи уверен, что должен содержать правильный ответ. Когда я закончил, Саванна повернулась ко мне:

— Твой отец до сих пор собирает монеты?

— Как заведенный. По крайней мере я так думаю — мы больше не говорим о нумизматике.

Я рассказал и об этом. Мне полагалось выставить себя в лучшем свете, умолчав о плохом, чтобы произвести впечатление, но с Саванной это было невозможно. По какой-то причине при ней возникала потребность говорить правду, хотя мы были знакомы второй день. Выслушав меня, она некоторое время сидела с озадаченным видом.

— Я вел себя как скотина, — подсказал я. Конечно, существовала и более точная характеристика меня тогдашнего, но она не годилась для девичьих ушей.

— Пожалуй, — протянула Саванна. — Но я не об этом думала.