Московский полет

Какова ваша позиция в отношении четырех островов, которые Япония просит вернуть ей?

Я бил на неожиданность своего вопроса и, кажется, выиграл.

Ельцин удивленно, сверху вниз, посмотрел на меня светлыми глазами поверх голов окружавших его журналистов, и вдруг его полные губы сложились в улыбку простого русского хитрована. Он озадаченно почесал затылок:

– Эт-т-то неожиданный вопрос. Я должен подумать…

– Пожалуйста, – быстро сказал я, видя, как уже набегают на нас еще какие-то советские телерепортеры во главе с Залкиндом, с телекамерами на плечах. – Когда я смогу получить ваш ответ? Меня устроит любое время и место.

И опять его полные губы – такие губы бывают у музыкантов-трубачей – в улыбке: он понял, что я хочу выбить интервью.

– Позвоните мне завтра по телефону 292-72-73, и мы договоримся, – сказал он, уже окруженный телевизионщиками.

Я возликовал – интервью с Ельциным! С самим Ельциным!

Но минуту спустя какая-то легкая тень прошла по краю этого ликования, и я попробовал сосредоточиться на ней, поймать, что же меня зацепило в этом Ельцине? И – поймал, вспомнил: губы! Эти полные губы, эта его улыбочка простака-хитрована на крупном лице! Одна эта улыбочка – уже целое интервью.

«Мистер Горбачев, будьте внимательны!» – подумал я и оказался пророком: через десять месяцев Ельцин стал президентом России.

Но в то воскресенье, 30 июля 1989 года, в 11.48 утра, в вестибюле Дома кино, он еще не знал о своем будущем и при многочисленных свидетелях дал мне свой телефон и пообещал интервью. Я не собирался упускать такую удачу.

Между тем в глубине вестибюля уже открылись два буфета. Какой-то мужчина кавказской внешности и русская женщина поставили в центре вестибюля длинный раздвижной стол и стали раскладывать на нем кипы каких-то листовок и фотографий.

Я отправился в буфет, съел поразительно дешевый (16 копеек) бутерброд с сыром и огурцом, запил стаканом ужасного абрикосового сока (18 копеек) и собрался вернуться в зал, когда увидел, что за соседним столиком расположился с таким же бутербродом и соком тот самый мужик с усами, который стоял в зале рядом с Мариной Князевой. Сорокалетний, круглолицый, в сером костюме и галстуке, он с расстояния трех метров откровенно рассматривал меня синими глазами – не то изучая, не то с желанием заговорить. «Гэбэшник или бывший знакомый, которого я не узнаю?» – подумал я. Решить этот вопрос мне не удалось, потому что за спиной этого синеглазого мужика вдруг возник высокий, стройный и совершенно седой кинорежиссер N., когда-то знаменитый в СССР так, как Кирх Дуглас был в то же время знаменит в Америке. Во всяком случае, первым кинопотрясением моего детства был фильм, в котором этот N. играл главную детскую роль.