Секретарша повернулась ко мне:
– Совещание у Смирнова будет до двух, а потом Андрей Сергеевич сразу уедет на съемки.
Я мысленно усмехнулся. Ничего не меняется в датском королевстве! Вы можете заменить Сталина Хрущевым, Хрущева – Брежневым, а Брежнева – Андроповым или Горбачевым, но если в их приемной сидят две секретарши и референт, то для простого посетителя никакой смены власти не произошло. Потому что для простого посетителя именно вот эта секретарша – вся власть. Она может пропустить вас к Нему сию минуту или через час, а может не пропустить никогда.
И – точка. Я думаю, что даже при Сталине власть его личного секретаря Поскребышева была ничуть не меньшей (если не большей!), чем сталинская. А затем, уже в наши дни, эта верховно-секретарская власть получила и легальный статус: главой Советского государства стал именно секретарь – Генеральный секретарь Коммунистической партии. И эта легализация секретарской власти интернациональна, в США звание секретаря носит третье лицо в правительстве – Secretary of State, а в ООН – первое, Генеральный секретарь ООН…
Я достал сигареты и вышел в коридор покурить и позвонить Ельцину по поводу интервью.
Но чемодан оставил в приемной как знак того, что я не отступлю. Конечно, десять или пятнадцать лет назад я не был бы так нахален. Десять лет назад первым секретарем Союза кинематографистов был Лев Кулиджанов, член ЦК КПСС. За те годы, что я проработал в кино, я встречал Кулиджанова десятки раз, но ни разу не видел его глаз – он никогда не смотрел вам в глаза, а всегда проходил мимо хмурый и озабоченный «делами высокой государственной важности».
Даже в болшевском Доме творчества, когда Кулиджанов шел по коридору в мужской туалет, у него было такое лицо, словно он спешит на доклад к Брежневу и его нельзя отвлекать от этой государственной сосредоточенности. А попасть к нему на прием – через тройной кордон секретарш и референтов – об этом нельзя было и помыслить!
Но теперь в кулиджановском кабинете в кресле первого секретаря Союза киношников сидел Андрюша Смирнов – мой бывший приятель и собутыльник по болшевским «оргиям», а главное, самый большой (после моего отца) антисоветчик и антикоммунист, какого я встречал в своей жизни.
Плюс самый, на мой взгляд, русский интеллигент в настоящем, дореволюционном, понимании этого слова. В своем первом, еще студенческом, фильме Андрей за двадцать минут экранного времени сказал столько правды об Октябрьской революции и большевиках, что этот фильм тут же запретили.
