Московский полет

 – Думаю, что в силу остроты и специфичности проблемы со льготами для воинов-«афганцев» мы поможем нашему правительству изыскать возможность включить в ее решение новые источники финансирования, чтобы с 1 января решить этот вопрос…

– Тьфу, ё-мое! – выругался шофер. – Вечно он так! Схватит за яйца и тянет! Ни то ни се… Вот ваша Вторая Кабельная. Какой вам номер дома?

– Где Кабельная? – спросил я, похолодев. Потому что и сам увидел табличку на угловом доме: «Вторая Кабельная». Но той, старой, Аниной Второй Кабельной улицы тут не было! Не было желтых послевоенных двухэтажных домов-коробок, окруженных старыми липами.

На их месте стояли две башни-двенадцатиэтажки – точно такие, как на Бескудниковском бульваре. А рядом с ними, как раз на месте дома номер 28, в котором жила Анина мама, была пыльная пустота, обнесенная рыжим строительным забором.

– Ну? – нетерпеливо сказал шофер. – Вам какой дом-то?

Я вышел из машины и подошел к этому забору.

Сквозь его щели был виден глубокий и пыльный котлован. На дне котлована рабочие в касках возились у подъемного крана…

– У Андрея Сергеевича совещание, – сказала секретарша.

Она сидела в просторной приемной, возле двери в кабинет Андрея Смирнова, нового первого секретаря Союза кинематографистов. И всем своим видом и тоном давала мне понять, что в кабинет Смирнова меня не пустит.

Но я сел в кресло у стены и поставил у ног свой чемодан с фильмом. Мне некуда было идти – только Смирнову я мог доверить сейчас свой фильм. Шестнадцать лет назад в тот самый болшевский коттедж, где я держал на веранде своих воронят, приехал сын Хрущева Сергей. Он приехал к Андрею Смирнову, моему соседу по коттеджу, и отдал ему на редактирование воспоминания своего отца – толстую, килограммов на восемь, рукопись.

Тогда эти воспоминания существовали только в двух машинописных копиях и КГБ охотился за ними, как за секретом атомной бомбы. Конечно, гэбисты круглосуточно следили за Сергеем Хрущевым и назавтра, после его визита в Болшево, вызвали Смирнова на Лубянку. Но Андрей «и понятия не имел ни о каких мемуарах». А через месяц или два эти мемуары были опубликованы на Западе, в журнале «Таймс». Поэтому я считал кабинет Смирнова самым надежным местом для моего фильма и не собирался никуда уходить из этой приемной.

Секретарша посмотрела на мой чемодан, потом на меня. Вид у меня после поезда был далеко не свежий.

– Смирнов сегодня не принимает, – произнесла она сухо, недовольная моей наглостью. – Приемные дни – понедельник и четверг.

– Ничего, меня примет, – сказал я.

– Моя фамилия Плоткин. Вадим Плоткин.

Она переглянулась со второй секретаршей и референтом, которые сидели за своими столами. Но те только пожали плечами – для них моя фамилия тоже была пустым звуком.