Пропавших без вести – не награждать!

В голову помимо воли лезут мысли о потайных ходах, по которым немцы могут внезапно появиться в холле. Или о скрытых наблюдательных щелях в стенах. Или о смертельном газе, который нацисты могут выпустить из подвала.

В пустом здании всегда тревожно, а если в главном холле здания лежит под саваном убитый часовой, то тревожно вдвойне: а часовой, он точно мертвый, его кто-то проверял? Быть может, его просто оглушило взрывом, и он уже давно очнулся и выжидает момент поквитаться за погибших товарищей, за сломанное знамя со свастикой, за убитого человека в шкафу.

Лоскутов, чтобы успокоить душу, проверил часового. Мертв. Крупный осколок в сердце.

– Лука, будем сидеть здесь, у офицерской комнаты. Отсюда весь холл просматривается и лестницы под контролем.

– Гостей, что ли, ждешь, Николай Егорович? Откуда они возьмутся… – бывший партизан прервался на полуслове, прислушался к тишине. – Вроде на кухне кто-то есть.

В ответ на его слова на пол в варочном цехе с грохотом обрушилась металлическая посуда.

– Егорыч, у тебя граната есть? – вполголоса спросил Лукин. – У меня все кончились.

– Успокойся. – Лоскутов достал из портсигара папиросу, постучал мундштуком о крышку, закурил. – Лука, если бы на кухне были немцы, они ни за что не стали бы посудой греметь. Если сомневаешься, то сходи, проверь.

– Не, нам лучше вместе держаться. А еще лучше, для поднятия духа, коньячка офицерского хлебнуть. По глоточку.

– Успеешь. Покончим с немцами – причастишься.

Лукин прошел в комнату отдыха, разрезал спинку дивана, пощупал обивку.

– Слышь, Николай Егорович, а диванчик-то из хорошей кожи сделан. Если такую на сапоги пустить, то им сносу не будет. Вырезать кусок, что ли?

– Брось ерундой заниматься. Что ты с ним делать будешь, в сидор запихаешь?

– И то верно… Николай Егорович, а ты видел, здесь на стене портрет какого-то усатого мужика висит. Не знаешь, кто такой? На одного моего знакомого похож.

– Это Никола Тесла, американский ученый.

– Не, такого не знаю. Николай Егорович, я давно хотел тебя спросить: если мы не вернемся из рейда, то будем «пропавшие без вести»?

– Угу! – ответил Лоскутов, рассматривая броуновское движение пыли в луче света.

– Самое паскудное на войне – это сгинуть без вести, – Лукин вышел в холл, достал кисет. – Самого бойца это, конечно, не касается – если он жив, то даст о себе знать, а если мертв – то мертв. А вот для родни «пропавший без вести» – это хуже не придумаешь! Ни бабе по новой замуж выйти, ни детям отцом-героем гордиться. Одно слово – был человек, и нет его! Куда делся – не понять. То ли в плену, то ли в могиле.

Пыль в луче света перед Лоскутовым дрогнула – значит, движение воздуха в холле изменилось.