Тайные тропы

Что заставило этих молодых, видимо, образованных людей изменить своей родине и связать свою судьбу с нацистами? Зачем они забрались так далеко? Что хочет из них сделать Фохт? Вопросов было очень много, и ни на один из них Вагнер не мог ответить.

Но, как бы то ни было, одно казалось Вагнеру несомненным — в его доме изменники, предатели. А такой сорт людей требует прежде всего осторожности, бдительности. Старик в первый же день предупредил об этом Алима, и тот полностью согласился со своим хозяином.

Сейчас, когда в доме наступила тишина, старик настороженно вслушивался в каждый шорох, в каждый звук.

Разгоряченный опасениями мозг строил самые фантастические предположения.

Вагнер встал и на цыпочках вышел в переднюю, к лестнице, ведущей в мезонин. Здесь ой остановился. Наверху было тихо. Где-то пел неугомонный сверчок.

«Спят, наверное, — подумал старик и вернулся в свою комнату. — И все это мне, наверное, только кажется, может быть, они и не русские, и самые обыкновенные люди, и никакой тут нет тайны.» Вагнер лег на кровать, улыбнулся и потянул на себя одеяло.

Но квартиранты и не думали спать.

Три окна мезонина были плотно завешены ковром, одеялами, бархатной скатертью, верхней одеждой и не пропускали наружу света. За освещенным яркой лампой столом, с наушниками на голове, сидел Грязнов. Сегодня четверг — условное время, он жадно, настороженно ловит позывные «большой земли».

Ожогин внимательно следил за своим другом, за положением его руки, за выражением лица. Ему казалось, что когда связь будет установлена, он определит это по виду Андрея. Так и произошло. Грязнов вдруг весь напрягся, посмотрел на Никиту Родионовича с плохо скрытой радостью в глазах и начал отстукивать ключом.

Работа на ключе продолжалась совсем немного, на первый раз — пять-шесть минут. В телеграмме коротко сообщалось, где находятся друзья, чем занимаются. А потом Андрей перешел на прием. Он заносил на листок бумаги цифры, а Никита Родионович, высматривая из-за его спины, переписывал их, чтобы поскорее расшифровать. Очередную связь обусловили на субботу, на это же время. Оно было тем удобно, что через каких-нибудь пять-десять минут подходил сеанс с Долингером.

Пока Грязнов свертывал радиостанцию и укладывал ее в чемодан с бельем, Ожогин расшифровал первую радиограмму «большой земли».

— На, читай, — протянул он листок бумаги Андрею.

В телеграмме говорилось:

«Сообщите, как устроились, чем занимаетесь, имеете ли возможность передавать разведданные, интересующие фронт, и поддерживать регулярную двухстороннюю связь».

— Здорово, вот это здорово, — обрадованно проговорил Грязнов. — Теперь мы не одни, вы понимаете, Никита Родионович, опять вместе со всеми. — И Андрей обнял Ожогина.