Возвращение Томаса. Башня-2

Прелат хмурился, сказал с неудовольствием:

– Меня в Ватикане обвиняют в резкости высказываний, но послушать твои речи…

– Я лишь объясняю, почему я, будучи, по твоим словам, христианином в делах и поступках, не объявляю себя им. Знаешь, на самом деле у Бога нет религии. И Бог наш – не христианин.

Олег сказал терпеливо:

– А ты сам подумай. Вот прислал он на землю сгусток своей воли, что вошел в невинную девушку по имени Мария, родился уже в телесном облике человека, научился говорить, писить и какать, улыбаться, размахивать ручками, в детстве помогал мужу Марии плотнику Иосифу… вообще-то он к рождению такого сына поднялся уже до столяра, строгать доски.

Словом, не только все принимали за человека, но он в самом деле был человеком. И когда начал формулировать правила, исполняя которые человек стал бы чище, лучше и ближе к идеалу, ориентировался на привычный ему образ жизни окружающих его людей.

Настоятель открывал и закрывал рот, багровый от ярости, то и дело бросал взгляды на прелата, однако тот слушал настороженно.

– Продолжай, – буркнул он, – пока все верно, хотя и коробит отсутствие уважения в твоей речи.

– Уважение есть, – отметил Олег, – нет чрезмерных восхвалений, чем вы все грешите и что коробит умного человека. Так вот, христианство – это слово человека, сформулированное человеком и для человеков… того времени и окружения. Если это и есть слово Бога, то это слово сильно искажено… нет, не искажено, а сильно адаптировано к простым умам окружавших Христа людей.

Прелат подумал, выпрямился, лицо стало значительным.

– Да, пути Господа неисповедимы, – согласился он с достоинством, – не человеческому уму понять их.

Мы можем понять только приближенно, по слабым аналогиям.

Олег забросил мешок за плечи, подвигал ими, устраивая между лопатками поудобнее.

– Ну вот и все выяснили! – сказал он легко. – Христианство – один из путей улучшения человечества, согласен – лучший. Но христианство еще не слово Бога, а лишь грубая адаптация к умам тогдашним…

– И нынешним, – быстро сказал прелат. – Разве не видишь, что от того христианства остался только краеугольный камешек?

– Это замечательно. Однако лично я могу, как полагаю, усвоить истину и повыше. Во всяком случае, попытался бы.

Поэтому мне мало христианства. Я готов к более близкому видению Бога, постижению его замыслов, его идей и желаний. А христианство – да, оно великолепно… для этих людей и этого времени.

Он сделал шажок в сторону двери, прелат открыл рот, намереваясь возразить, как вдруг в келье вспыхнул ослепительный свет. Отец Крыжень ахнул и пал на колени, прелат заслонился было рукой, но свет не жег глаза, даже не слепил. Стена из неотесанных глыб исчезла, взору открылась бесконечная равнина.