Елена Троянская

Скорее бы уж эти любовники заканчивали свои дела. Я ругала себя за то, что отстала от Гермионы и Париса. Голоса приблизились ко мне, усиленные эхом над водой.

— А я боялась, что ты рассердишься! — говорила женщина.

После некоторого молчания мужской голос ответил:

— Я счастлив! Так счастлив, что не нахожу слов. Наконец-то боги улыбнулись мне. Надеюсь, они пошлют мне сына.

Чей это голос? Неужели Менелая?

— А может, даже двух сыновей! В моем животе без труда уместится двойня.

Женский голос, пожалуй, мне незнаком. Или я его где-то слышала?

— Ну, это слишком большое счастье! Я буду рад и одному!

Да, это Менелай.

Ошибка исключена.

Вода в пруду заволновалась, кусты раздвинулись, мелькнули рука, спина. Ничего не соображая, я отпрянула в надежде, что меня не заметят. К счастью, кусты снова сомкнулись, спрятав любовников.

Я вернулась на тропу и побежала, чтобы догнать Гермиону с Парисом. Менелай. Менелай с какой-то женщиной. С какой? Должно быть, она из дворца. Служанка. Девушка, которая прислуживала на пиру, которая подарила Менелаю в плавание шкатулку с замком.

Вместо негодования оттого, что меня предали, вместо ужаса или боли: «Как он смел! За что?» — я почувствовала облегчение, будто камень свалился с плеч.

Теперь я свободна. Менелай со своей рабыней освободил меня. Неужели это тоже подстроила Афродита? Как хорошо боги читают в наших душах!

Я бежала без остановки, пока наконец не догнала Париса и Гермиону. Тогда только я остановилась и перевела дыхание.

— Как быстро ты бегаешь! — сказал Парис, глядя на меня. — Туника развевается за тобой, такая белая на фоне темных деревьев. Ты похожа на лесную нимфу.

— Мама бегала быстрее всех, — похвасталась Гермиона и уточнила: — Давно, в молодости.

— И как давно это было? — подмигнул мне Парис. — Много лет назад?

— Перед свадьбой, в пятнадцать лет, я участвовала в соревнованиях и победила. Но после свадьбы мне уже не приходилось…

— Ты и теперь победила бы всех! — сказал Парис.

Мы вместе шли по тропинке. Менелай! Он не выходил у меня из головы. Все мои представления о нем перемешались, перепутались.

Внезапно меня охватила злость на него. Как он посмел так усложнять нашу жизнь? И тут вдруг я расхохоталась. Парис с Гермионой оглянулись. Я сама сгораю от желания, страсти, любви к чужеземному царевичу и обвиняю Менелая в том, что он усложняет нашу жизнь!

Случалось ли какой-нибудь царице воспылать безумной страстью к чужеземцу? Ни одного имени не приходило в голову, но моя голова в тот момент не очень хорошо работала.

Страсть Федры к пасынку Ипполиту — которую тоже разожгла жестокая Афродита — не выходила за рамки семьи. Мне не вспомнилось никаких случаев, похожих на мою, пока не свершившуюся, историю. Бедняжка Федра сама покончила с собой, Ипполита убил Посейдон.