Гражданин начальник

Голдобов с улыбкой наблюдал, как Фырнин подошел к столу секретаря, суматошно шарил по карманам в поисках командировочного удостоверения, которое надо отметить, иначе ему в редакции не выдадут суточные, как заискивал, прося отметить не сегодняшним днем, а завтрашним...

Вывод Голдобова был тверд и суров. Но он ошибся. И в этом не было его вины. Просто ему не приходилось сталкиваться с такими мягкими, беспомощными людьми, которые, однако, садясь за свой письменный стол, превращаются в людей отчаянных, рисковых и весьма самоуверенных в выводах и заключениях. А улыбку, потерянный вид, бестолковость можно было бы назвать маскировкой, если бы все это не было искренним. Голдобов привык общаться с другими людьми – напористыми, цепкими, с которыми всегда держат в кармане козырь для любого, с кем придется встретиться.

– Входите, Илья Матвеевич, – сказала Вера.

– Да вот сначала надо поприветствовать Валентина Алексеевича, – широко улыбнулся Голдобов, гордясь способностью запоминать имена.

– О! А я к вам собрался... В управление...

– Собираетесь писать статью?

– Не то чтобы собираюсь, но если уж так случилось, то ведь это...

– Значит, еще не решили?

– Знаете, Илья Матвеевич, вот я и хотел об этом с вами поговорить... Решить-то решил, статья будет, но некоторые положения требуют...

– Проверки? – подсказал Голдобов нетерпеливо, уже держась за ручку двери, ведущей в кабинет Первого.

– Нет, я уже все проверил... В общем-то, факты подтвердились, да и Иван Иванович их не отрицает... Он одобрил мои намерения. Речь идет о согласовании формулировок, выводов, если позволите так выразиться...

«Боже, какой дурак! – простонал про себя Голдобов. – Похоже, в газеты идут люди, которых до этого успели выгнать из десятка контор». И, не желая отказать себе в удовольствии, он спросил:

– Скажите, вы до газеты работали где-нибудь?

– О! – Фырнин махнул ладошкой. – В десятке контор! И отовсюду выгнали!

– Что так? – вежливо удивился Голдобов. Будь он менее самоуверенным, мог бы сообразить, что человека, изгнанного из многих учреждений, надо особенно опасаться. Уж если изгоняли, значит, находили в нем что-то неприемлемое, значит, почему-то не уживался. Но Голдобову было не до столь сложных рассуждений. Слишком многое свалилось на него в последнее время, чтобы он мог позволить себе проявлять опасливость и неуверенность. Этот небольшой разговор лишь убедил его в собственном превосходстве, утвердил в правильности принятого решения. – Подождите меня, если есть время... Мы могли бы вместе пообедать, – предложил он.

– Конечно, я подожду, тем более что мне нужно еще позвонить... Если вы не возражаете. – Он повернулся к секретарше, а Голдобов, воспользовавшись паузой, прошел в кабинет.