Механикус Ползунов

Наступило молчание.

Через пять минут Черницын робко спросил:

— Воду можно сливать?

Ползунов отрицательно покачал головой.

— Не вышла проба, Иван Иваныч?

Ползунов приподнялся.

— Еще не все! — прошипел он, — свечу мне… Да лей воды на тулуп.

Черницын подумал, что ослышался.

Но Ползунов уже встал, разложил на полу тулуп и вылил на него одно за другим два ведра воды. Надел на себя мокрый тулуп и с зажженной свечой полез в топку котла. Его движения выражали отчаяние и решимость — словно он собрался в рукопашную с упрямым врагом.

Ученики переглянулись.

— Что он делает? — тревожно спросил Лаксман. — Здоров ли он? То-есть я хочу сказать… его ум… вы понимаете?

В отверстии топки показалась свеча, а за ней голова Ползунова.

— Оплывает, не годится, дай лучины, — медленно проговорил Ползунов.

Сальная свеча в его руке, действительно, растопилась до основания и светильня горела во всю длину, свернувшись на бок.

Черницын мигом сделал факел: намотал на прут пакли, облил маслом из плошки и зажег. Ползунов, взяв факел опять полез в сухой зной топки. Голова кружилась, дыхание спирало от горячего воздуха и угарных газов, но Ползунов нашел то, что искал. В нескольких местах медь котла была уже разъедена, и тонкие, как иголки, струйки воды выбивались из дырочек. Все ясно — медь прокована плохо, котел никуда не годится. Проба не удалась.

Последние силы оставили Ползунова, он пошатнулся и без чувств упал на руки подоспевшего Черницына.

Левзин проводил Лаксмана до самых дверей Горной канцелярии.

— Заметьте, — сказал Левзин на прощанье, — вся причина от невежества искусства мастеров, а теоретически все правильно.

В Горной канцелярии шла спешка. Отправлялся серебряный обоз. Щедрой рукой лили канцеляристы горячий сургуч на ящики и с размаху шлепали печать. Ящики выносились наружу и привинчивались к саням. Больше четырех с половиной тысяч верст должны проскользить по Сибири и России сани, прежде чем попасть в Канцелярию двора ее императорского величества. Прочные ящики нужны для такого пути, прочные сани, выносливые ямщики и надежный конвой. Сам Ратаев хлопочет с отправкой обоза, проверяя описи, осматривая оружие конвоиров. С его парика сыплется пудра, когда он поднимает к потолку тяжелый фузейный ствол и заглядывает в канал.

— С Полтавской баталии не чищено! — орет Ратаев. — Стрелять нельзя, воистину положи мя! Голову сломаю сквернавцу! Как рака раздавлю! В такую-то минуту пришел к управителю Лаксман.

— С чем пожаловали, ваше преподобие! — загрохотал Ратаев.

— Я пришел от Ползунова, господин управитель. — Шихтмейстер и мехакикус Ползунов болен жестоким гортанным кровотечением и даже рапорта написать не в состоянии. Сегодня была проба огненной машины.

— Опоздались-с! Уже написано и запечатано.