Напиши обо мне роман

— В Оксфорде преподают русскую литературу? — мямлю я, когда мне протягивают крепкую ладонь с рыжеватыми волосками на тыльной части.

Я пожимаю ее. Мужской смех.

— В Оксфорде преподают все.

У него еле заметный британский акцент.

Я не поднимаю глаз, так и смотрю на мужские руки — бокал виски, перстень на пальце, запонки с прозрачными камнями, массивный хронометр на запястье.

— Мне нравятся большие грубые часы на мужчинах, — говорю я, получая из воздуха свой собственный бокал. — Они подчеркивают брутальность и силу.

— Хммм… — голос над моей головой полон сомнений. — Спасибо за комплимент.

— И напоминают об отце. Такие вот старомодные браслеты.

Я протягиваю пальцы, чтобы потрогать холодные металлические звенья, но вовремя понимаю, что это неуместно и отдергиваю руку.

— Вы угадали, эти часы достались мне от отца.

— Алиса необычная девушка, она еще и не то может, — подсказывает из-за плеча Пудинг.

— Вы разбираетесь в украшениях?

— Я… — понимаю, что это просто вежливая беседа, small talk. Люблю англичан, они способны вытащить любой неловкий разговор этими скользящими поверхностными темами. — Интересуюсь. Немного.

— А что ты думаешь про обручальные кольца?

Голос Романа плещет кипятком по нервам. Я не заметила, как он подошел.

На мгновение поднимаю глаза и жалею — тут же. Смотреть в темную зелень невыносимо.

— Тоже старомодные? — еле шевелю мертвыми губами. — Отцовские? Толстые золотые ободки, да?

— Достаточно… брутально?

— Нет. Лучше титановое. С плетением или даже — такую нарочито грубую текстуру, как будто сам вырубил топором.

— Ты же носишь часы из светлого металла, золото с ним не сочетается. И, знаешь, золотое кольцо как бы говорит — я женился, потому что общество этого хотело. А титановое — потому что сам это выбрал.

Смотрю в свой бокал, где плещется темно-янтарная жидкость.

Стеснительная гостья, которая не может поднять глаза на собеседников.

Чьи-то пальцы касаются моего локтя. Не знаю, чьи. Я отодвигаюсь, отступаю назад.

— Ромыч, может, в бильярд? — чей-то неуместно веселый и пьяный голос издалека.

— Алис? — он рядом. — Пойдешь с нами?

Глоток, еще глоток. Чтобы осталось на дне. Чуть-чуть.

Он отступает. Все отступают.

Становится легче дышать.

Я чувствую, что нить, привязавшая меня к нему, разматывается, разматывается, вытягивается откуда-то изнутри, плетется из моих внутренностей. И чем дальше он отходит, тем более пусто становится во мне.

Я смотрю ему в спину — будто провожая на смерть.

Меня так часто бросали и предавали — отец, мама, друзья, возлюбленные, что мне сейчас намного проще дождаться, пока эта нить оборвется. Проще, чем…

Узкая полоска света пробивается между задернутыми шторами.