Однажды в Мидлшире

Вы действительно прекрасно поработали, и ваше имя должно быть на книге рядом с моим…

Виктор попытался что-то сказать, но Михлич остановил его жестом.

– Знаю, что вы скажете – моего имени там не будет. И это ужасно несправедливо. – Старик вздохнул. – От меня почти ничего не осталось, видите? Даже нормальной памяти. А ведь я старался, так старался создать хоть что-то настоящее… Действительно стоящее. Возможно, великое. Но читатели этого не хотели. Им нужны были загадки, головоломки, интриги… И я давал им это. С каждой книгой у меня получалось все лучше и лучше. А то, чего я действительно хотел, уходило все дальше и дальше. А потом… все кончилось. И сейчас этот роман…

Старик поднялся и махнул рукой.

– Что уж теперь. Подписывайте, Виктор. И отправляйте. Вы правы. Двадцать лет спустя у меня нет ни единого шанса что-либо написать. Я свое упустил.

Виктор подошел к старику и встал рядом с ним у окна. Они молча созерцали сверкающую от снега улицу. А потом Виктор заговорил, медленно и задумчиво:

– Знаете, ведь почти все, что вы мне продиктовали, есть и на листах, которые я нашел в подвале. Помните эти листы?

– Ерунда, там почти ничего не было. Все потерялось или сгорело за двадцать лет. Тут же кто только не жил!

– Нет, там было все полностью, я в этом уверен. Я перепечатал все с этих листов, добавил несколько эпизодов, чтобы заполнить пробелы и сделать историю связной, а сами листы потом сжег.

– Да что вы такое говорите?! Ничего вы не сжигали!

– Конечно же, я их сжег, иначе куда они делись? А потом мне стало ужасно стыдно и я понял, что просто не смогу выдать работу великого Михлича за свою, и я позвонил Саманте и во всем признался.

Виктор взялся за телефон.

– Не смейте, Виктор!

– Сэм, привет, это Вик. Да, готово, я как раз по этому вопросу. Слушай, я должен тебе кое-что рассказать…

Михлич стоял посреди комнаты и ошарашенно слушал. А Виктор все говорил:

– Ты, конечно, можешь сделать экспертизу, чтобы убедиться, но, думаю, этого не понадобится. Несколько листов у меня еще сохранились, я привезу их с собой. Да, на Рождество у отца. Там и встретимся. Но, Сэм, это ведь все равно бомба, правда? – Он посмотрел на старика и вдруг подмигнул: – Кажется, это его лучший роман.

По призрачному лицу Михлича катились слезы. Он был счастлив, как никогда при жизни.

Дропс барабанил пальцами по столу. Стол был завален бумагами, записками и экземплярами конкурирующих изданий, и, чтобы так по нему стучать, нужно было освободить место. Это был плохой знак. Сьюзан приготовилась сражаться.

– Это очень хороший текст, – сказал Дропс, и перед глазами Сьюзан мелькнула акула, пробующая на вкус клетку с аквалангистом. – Мне нравится подача. Мне нравится последовательность. Мне нравится стиль.