Огневица

Многие и не догадываются, что, покупая любовь, на самом деле ищут душевного тепла, а, завоевывая новые земли, хотят, чтобы отец или дед наконец взглянул на них как на равных. О многом не догадываются люди, да и редко дают себе труда подумать.

Даромир же думал об этом, наверно, даже слишком часто.

– Я хочу, чтобы во мне увидели человека.

Гулява прикусила губу, размышляя о чем-то. Потом сунула руку за пазуху и вытащила маленький свиточек, перетянутый бечевой с восковой печатью и оттиском огненной птицы.

– Откуда у тебя княжье письмо? – охнул Даромир.

– Брату прислали.

Его в княжеские вои принимают, – Гулява стиснула свиточек замерзающими пальцами, медля и думая о чем-то. Потом подняла темные глаза на Даромира. Взяла его за руку и втиснула письмо в ладонь нахмурившегося шехха.

– Вы с братом похожи. Мы родом из маленькой северной волости, в Червене в лицо нас почти никто не знает. Брат в семье единственный мужчина, если уйдет – мои сестры и мать останутся без опоры. Меня, как видишь, замуж брать не спешат, а забрать их к себе я смогу не раньше лета, так Завида повелела. Что с ними станется за это время?

Даромир осторожно, будто свиточек мог рассыпаться в его пальцах, сжал бумагу.

В последнюю ночь они с Гулявой любились медленно и неторопливо. Бояться им было некого: Завида намедни укатила в Олонец, проверять, хорошую ли руду для ее Мастеров подвезли. Еще не рассвело, когда шехх поцеловал спящую девушку в висок, беззвучно оделся и вытащил из-под кровати припасенный мешок. Скользнул под сваленные меха на очередной уезжавшей телеге. И два каурых тяжеловоза медленно потянули его в сторону Червена.

Даромир стоял в первом ряду. Сжимал копье намертво, чтобы не выскользнуло из ставших мозолистыми и жесткими от постоянных тренировок ладонями.

Налобник шлема холодил переносицу, кольчуга тянула спину, но Даромир лишь выпрямлял ее сильнее. Утро было ясное, чистое, омытое ночной грозой, и солнце щедро заливало светом исходившую испариной землю. В такой день хотелось не отнимать жизни, а крепко сжимать теплые плечи, горланить песни у костра и шутливо бороться на кулаках. Жить хотелось.

Даромир улыбнулся, на мгновение прикрыв глаза.

Ради того, чтобы кто-то сегодня не повстречался с пожарами, чтобы кому-то не пришлось хоронить любимого, он и стоял сейчас бок о бок с такими же новобранцами, пока нутро его завязывалось в узел в ожидании, когда через вершину соседнего холма перевалит вражеское войско.

Даромир чувствовал, что завтрашнего дня он уже не увидит. Но сердце его было спокойно.

– Идут! – хрипло выкрикнул кто-то, и Даромир крепче ухватил копье.

Враги налетели черной тучей, щетинящейся сталью, словно рассерженный еж. Даромир принял на копье одного, крякнул, приподнимая его в воздух.