Оттенки страсти

Все образуется, по милости Божьей!

Мона почувствовала непреодолимое желание рассказать настоятельнице все. Излить душу, поделиться с ней своими страхами и сомнениями. Ведь еще совсем недавно она доверяла этой женщине все свои детские секреты, бежала к ней за помощью и советом, когда беда, случившаяся с нею, казалась огромной и непреодолимой. Ох уж эти детские трагедии с их морем слез и совсем не детскими переживаниями. Но в ту же минуту Мона подумала и о другом. Многолетняя монастырская жизнь с ее строгими ограничениями во всем так или иначе сказывается на человеке. Поймет ли мать-настоятельница всю силу искуса Мамоны, сама не испытав ее? Ведь только тот, кто прошел через подобные искушения, выстоял и одолел их, только тот может дать действительно дельный совет, как вести себя в этой вселенской схватке добра и зла.

Нет, она не станет смущать душу этой добрейшей женщины своими неприятностями. Напрасно она надеялась, что снова обретет мир и покой за тихими монастырскими стенами. Ее место там, в миру, за оградой обители. Ведь именно там разворачиваются основные военные действия, там бушуют самые страшные соблазны, и там же их преодолевают.

Мона уезжала из монастыря под звуки колокольного звона, созывающего послушниц и воспитанниц на молитву перед обеденной трапезой. Несмотря на разочарование, визит все же не прошел даром. Она снова почувствовала прилив сил и мужества. В гостиницу она вернулась уже с наступлением сумерек. Последние всполохи закатного солнца окутали город розоватой дымкой.

«Вперед, орлы!» – вспомнила она вдруг призыв Наполеона, обращенный к своим солдатам, и неожиданно для себя повторила его вслух:

– Я так рад, что вы пришли! – Кортли схватил Мону за руку, пылко пожал ее и так, не отпуская руки, проводил в гостиную парижских апартаментов Харриет Гольдштейн. Убранство комнаты поражало великолепием и почти кричащей роскошью. Повсюду громоздились огромные букеты лиловых орхидей, чьи отражения многократно повторялись в массивных зеркалах в тяжелых позолоченных рамах. Богато инкрустированная мебель, стилизованная под старину, в сочетании с розоватыми атласными шторами на окнах и абажурами такого же цвета на торшерах и лампах создавала атмосферу какого-то чувственного пресыщения и восточного изобилия, и это настроение еще более усиливал легкий запах сладковатого парфюма с явно восточными ароматами, который витал в комнате. В эклектике интерьера прослеживалась странная смесь американской тяги к экстравагантности и, как дань еврейским корням, восточного тяготения к роскоши. Впрочем, кто-кто, а уж евреи хорошо понимают, что такое истинный комфорт, даже если иногда он откровенно выставляется напоказ. Моне обстановка показалась несколько угнетающей.