Подвигъ

Съ самого начала этого необыкновеннаго дня всѣ его чувства были заострены, — ему казалось, что онъ запоминаетъ лица всѣхъ встрѣчныхъ, воспринимаетъ живѣе, чѣмъ когда-либо, цвѣта, запахи, звуки, — и автомобильные рожки, которые, бывало, въ дождливыя ночи терзали слухъ отвратительнымъ сырымъ хрюканіемъ, теперь звучали какъ-то отрѣшенно, мелодично и жалобно. Сидя въ автобусѣ, онъ услышалъ недалеко отъ себя переливъ русской рѣчи. Пожилая чета и двое круглоглазыхъ мальчиковъ. Старшій устроился поближе къ окну, младшій нѣсколько напиралъ на брата. «Ресторанъ», — сказалъ старшій съ восторгомъ. «Мотри, ресторанъ», — сказалъ младшій, напирая. «Самъ вижу», — огрызнулся старшій. «Это ресторанъ», — сказалъ младшій убѣжденно. «А ты, дуракъ, заткнись», — проговорилъ старшій. «Это еще не Линденъ?» — заволновалась мать. «Это еще Почтамеръ», — вѣско сказалъ отецъ. «Почтамеръ уже проѣхали», — закричали мальчики, и вспыхнулъ короткій споръ. «Арка, во классъ!» — восхитился старшій, тыча въ стекло пальцемъ. «Не ори такъ», — замѣтилъ отецъ. «Чего?» «Говорю, не ори.» Тотъ обидѣлся: «Я, во-первыхъ, сказалъ тихо и вовсе не оралъ». «Арка», — съ почтеніемъ произнесъ младшій. Всѣ заглядѣлись на видъ Бранденбургскихъ воротъ. «Историческія мѣста», — сказалъ старшій мальчикъ. «Да, старинная арка», — подтвердилъ отецъ. «Какъ же онъ пролѣзетъ, — спросилъ старшій, тревожась за бока автобуса. — Ужина-то какая!» «Пролѣзъ», — прошепталъ младшій съ облегченіемъ. «Это Унтеръ, — всполошилась мать. — Надо вылазить!» «Унтеръ длинный-длинный, — сказалъ старшій мальчикъ. — Я на картѣ видѣлъ». «Это Президентъ страсе», — мечтательно проговорилъ младшій. «Заткнись, дуракъ! Это Унтеръ». Затѣмъ всѣ вмѣстѣ хоромъ: «Унтеръ длинный-длинный», и мужское соло: «Вѣкъ будемъ ѣхать...»

Тутъ Мартынъ вышелъ и, идя по направленію къ вокзалу, онъ со странной печалью вспомнилъ свое дѣтство, свое дѣтское волненіе, — такое же и совсѣмъ другое. Но это было только мгновенное сопоставленіе: оно пропѣло и замерло.

Сдавъ чемоданъ на храненіе и взявъ билетъ до Риги на вечерній поѣздъ, онъ усѣлся въ гулкомъ залѣ буфета, заказалъ аргусоподобную глазунью и въ послѣднемъ номерѣ «Зарубежнаго Дѣла», которое читалъ, пока ѣлъ, нашелъ между прочимъ ехиднѣйшую критику на бубновскую «Каравеллу». Насытившись, онъ закурилъ и оглядѣлся. За сосѣднимъ столомъ сидѣла барышня, что-то писала и вытирала слезы, — а потомъ смутными и влажными глазами взглянула на него, прижавъ къ губамъ карандашъ, и, найдя нужное слово, продолжала быстро писать, держа карандашъ, какъ дѣти, почти у самаго острія и напряженно скрючивъ палецъ. Открытое на груди черное пальто съ потрепанной заячьей шкуркой на воротѣ, янтарныя бусы, нѣжная бѣлизна шеи, платокъ, зажатый въ кулакѣ...