Поле сражения

Что это? Вернулись времена Чингисхана и гуннов? А как же тысячи прекрасных книг о любви к человеку? Музыка, величественные храмы? Или цивилизация только померещилась больному воображению дикаря?.. Бес-по-щадно…»

Он встречался с этим под Соколиновым, где офицерская добровольческая рота искрошила лазарет красных. Он видел это и в том имении, где были живьём сожжены семьи бедняков, устроивших там себе коммуну.

Откуда столько жестокости, столько кровожадности у высокообразованных, ещё недавно до щепетильности порядочных людей? Наверное, этот «беспощадный» ещё лет пять назад глубоко презирал соседа-помещика, ударившего плетью свою породистую собаку…

В камере продолжалась пикировка, но Машарин не прислушивался.

Его спрашивали, по какому он делу. Сомневаясь, признавали в нём московского хирурга. Предлагали сыграть в «очко» на предстоящий ужин. Он никому не отвечал.

– Вам плохо? – услышал он над собой чей-то участливый голос. – Может, скажем, позвать врача?

Он открыл глаза и увидел плотного низколобого человека с огромными кустистыми бровями и кисленькой улыбочкой на жёлтом нездоровом лице.

По голосу Машарин догадался, что это и есть «беспощадный».

– Не надо. Мне лучше.

– Как угодно. – Рыжие брови «беспощадного», морща лоб, поползли к густой стерне волос. – Позвольте представиться – Дуганов. Подполковник Дуганов. Лежите, лежите!

– А зачем ему лежать, – крикнул, вынырнув откуда-то из угла живописно-косматый тип с рыхлым бабьим лицом. – На том свете отлежится! Контр-р-ра. Ну? Вставай. Моё место.

– Не лезь к гражданину, анархия. Пусть лежит.

– Я полежу. Понял? – ответил заступнику анархист, сделав тихое ударение на слове «я», и вдруг заверещал истеричным фальцетом: – Встать! – и пнул Машарина сапогом в бок.

Машарин сел. Анархист скалился, поигрывая красивым кинжальчиком.

– Встэвай, встэвай, контра.

Машарин поднялся. Быстрым ударом выбил нож и левой рукой резко саданул космача по печени. Тот разинул рот и согнулся, обхватив руками живот. Машарин ударил его в отвисшую челюсть и снова лёг на нары.

Кто-то затарабанил в дверь, требуя у часового навести в камере порядок.

Дуганов поднял клинок и протянул Машарину.

– Бросьте под нары, – сказал тот.

Дуганов сломал каблуком кинжал, и лезвие тонко звякнуло под нарами.

Жёсткие губы подполковника кривились в улыбке, глаза смотрели игольчато-остро, и рыжие брови то поднимались, то опускались.

– Во всём виноваты мы сами, – сказал он. – Всё либеральничали, вот и доигрались. Больше такой ошибки не будет…

Машарин молча слушал меняющийся от бархата до скрежета железа голос подполковника и почему-то вспомнил жандарма, который допрашивал его о багаже Елены Николаевны. Это совсем разные люди, но что-то делало их странно похожими.