Повешенный (СИ)

Подошел к столу, на котором лежала еще и старинная рукописная книга. Взял ее в руки, с удивлением отмечая, что страницы в ней из тонкого пергамента, а непонятный текст написан бурыми чернилами.

— Да здесь она где-то, прячется! Куда ей деться-то? Вокруг дома ее следов нет, я бы их заметил на нетронутом снегу! — уверенно сказал Прохор и, зевнув, направился к занавеске.

Отдернул ее и хотел уже открыть большой сундук, смахнув с него какое-то тряпье, но вдруг остановился, потер глаза рукой и начал заваливаться на бок. Степан, хмыкнув, двинулся было в его сторону, но споткнулся, тоже упал и больше уже не поднялся с земляного пола.

— Что за чертовщина…? — прошептал Мишка, хватаясь за бревенчатую стену и безвольно опускаясь на пол.

Бахметьев наконец, оторвал глаза от удивительной книги и увидел, что все остальные лежат, закрыв глаза. Отбросив книгу, он рванул к двери, поняв что там его единственное спасение. Но не успел. Сил уже не было даже выбить дверь наружу. Голова закружилась, и в глазах его померк свет…

Голод. Точнее голод, холод и грязь — вот, что такое одиночная камера в Шлисс-крепости. Каждый прожитый день давался все тяжелее, после наступления Великого поста и так малюсенькие кусочки мяса в каше, масло на хлебе — все исчезло. Кормежка стала настолько постной, что моя святость начала просто зашкаливать. Как и древние пророки, жившие в пустыне я стал грязный, заросший бородой. Бриться тюремщики не давали, единственный банный день, который у меня был за месяц — вспоминался с теплой ностальгией. Коменданта в крепости то ли не было, то ли он потерял ко мне благорасположение по каким-то причинам. На все попытки подать жалобу, сообщение майору натыкалось на стандартное «не положено». Гулять выводить перестали, все, что оставалось — это слушать песни соседа по камерам, да тихонько подпевать. Так я выучил весь нехитрый народный репертуар — 'А мы масленицу прокатали…«, 'Ах вы, сени, мои сени…», «Черный ворон» и так далее по списку.

Упражняться с даром я бросил. Во-первых, вся эта беготня по камере вызывала нездоровый интерес тюремщиков. Стоило только увлечься, как поднимался глазок в двери. Во-вторых, где потом помыться и постираться? Если бы в баню выводили чаще, то было бы проще. А так…

Пытался ночью перестучаться с «певцом». Бестолку. А ведь сидельцы в тюрьмах даже умудряются письмами обмениваться через какую-то «дорогу» в окнах. Попробовал покричать. И тут же был остановлен ночным тюремщиком.

Подумал какое-то время об объявлении протестной голодовки. Так сказать официально. Но меня и так качало на постных щах, чтобы еще начинать «качать режим». Ну всунут в нос шланг, нальют бульона внутрь — приятного мало. Пусть все идет, как идет.