Повешенный (СИ)

Пошутили, что «скорее бы уж Пасха» — будет шанс разговеться. Я все больше проникался симпатией к этому стойкому, неунывающему человеку. И по-прежнему надеялся, что к нам вот-вот приведут Петра Южинского. Но нет. Решетки громыхали, только где-то вдалеке. Похоже, Петю посадили в самую дальнюю от нас камеру. Кричать его имя на всю тюрьму я не рискнул — мы и так с Алексеем старались говорить вполголоса, чтобы нас не услышали стражники. А то у Турубанова хватит ума запереть меня в какой-нибудь одиночке.

Где-то спустя час, в коридоре появился надзиратель, и нам с Алексеем пришлось прекратить все разговоры. Зато тюремщик раздал по краюхе хлеба и по большой соленой селедке. Это на время отвлекло меня от общения с товарищем по несчастью. Я был до ужаса голоден и сразу же набросился на еду. В моем представлении жирная вкусная селедка никак не укладывалась в понятие постной пищи, но видимо Турубанов счел такое нарушение поста мелким грехом, не заслуживающим внимания. Поскольку у тюремщиков не было, ни возможности, ни желания готовить горячую пищу для узников в экстремальных условиях.

После трапезы, нам принесли чай в железных кружках. Что удивительно — горячий. Значит, все-таки удалось где-то растопить печь, потому что и в камерах заметно потеплело. Чай был очень, очень кстати — после селедки меня одолела дикая жажда. К тому же я вспомнил, что в этой суматохе ничего не пил с самого утра.

—…Наверное ужасно жить пять лет с такой маской — поужинав, я снова переместился к решетке и теперь наблюдал, как Алексей аккуратно пьет чай, стараясь не задевать кружкой нижний край маски. Надо сказать, получалось у него это вполне ловко. Видно сказывалась многолетняя привычка.

— Семь раз я подавал прошения об… одним словом об облегчении режима содержания. И семь раз мне отказывали.

— Не по людски так издеваться над узниками самой строгой тюрьмы! Тут и так не сладко.

— Как вы изволили выразиться? — «маска» засмеялся — Не сладко?

— А вашу звезду — я понизил голос — инквизиторам вообще не удалось потушить?

Алексей долго молчал, потом, вздохнув, признался:

— Удалось. Но только на пару лет. Потом дар начал сам восстанавливаться, но я это скрываю от надзирателей и тем более от местного лекаря. Но это не трудно, поскольку этого горького пьяницу давно ничего не волнует, кроме бутылки. Павел Алексеевич, а у меня тоже личный вопрос. Как вы-то угодили сюда?

Пришлось кратко рассказать Алексею о недавнем восстании декабристов, в котором приняли участие Стоцкий и Южинский. Конечно, тут что-то могло отличаться, поэтому я был крайне скуп на детали. Вспоминая повешение, невольно потер шею. Все следы от веревки давно сошли, но иногда я просыпался ночью от фантомного удушья.