Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

 – Ты угрожаешь мне бунтом? Как те проходимцы, с которыми в прошлом сталкивались другие наместники?

Пердикка и Аэроп знали, что Долабелла имеет в виду восстание против Метелла, поднятое Александром, сыном Персея, и восстание Евфанта против наместника Гая Секстия – причиной второго стало как раз возмутительное подорожание хлеба. Но те мятежи остались в прошлом. Уже много лет македоняне не восставали против Рима.

Аэроп решил вмешаться в разговор. Преисполненный достоинства, соответствовавшего его положению, он заговорил спокойно, но твердо, сделав несколько шагов вперед и оставив позади молодого Пердикку:

– Никто не собирается поднимать мятеж, наместник и славнейший муж.

Не это мы держали в голове, явившись сюда. Мы всего лишь обеспокоены тем, что новые налоги лягут тяжким бременем на македонский народ. И пришли выразить наше несогласие с налогами, поскольку считаем расходы на перевозку хлеба и починку дороги завышенными. И если римский наместник не согласится их уменьшить, нам придется обратиться к более высокопоставленным лицам, направив представителей народа Македонии в римский Сенат.

Долабелла застыл в своем удобном кресле, уставившись в пол. Он почесал подбородок. Жалоба македонян в Сенат – неприятность, но не смертельная угроза. Дело было в другом: он, Долабелла, не так давно разгромил фракийцев на севере и теперь обратился к Риму с просьбой разрешить ему триумфальное шествие по столичным улицам. Жалоба македонян могла затруднить удовлетворение его просьбы. Но уступать он не привык.

Пердикка и Аэроп смотрели на статуи из храма Афродиты, стоявшие по обе стороны от кафедры наместника.

Долабелла никак не объяснил совершенное им святотатство, а они не собирались говорить об этом. Пока что главное – деньги, считали они. От разговора о вере разгорелись бы страсти, а оба между тем полагали, что все еще можно обойтись доводами и увещеваниями.

Долабелла не без основания считал, что, разжигая страсти, можно договориться с кем угодно и о чем угодно. Особенно если разжечь страх.

Но даже распоследний негодяй умеет управлять чувствами и желаниями людей с ловкостью стеклодува, надувающего хрупкий стеклянный пузырь.

Наместник поднял взгляд и обратился к Аэропу:

– Если я снижу цену на пшеницу и уменьшу налоги на ремонт Эгнатиевой дороги, поклянешься ли ты, что не поднимешь бунт и не станешь жаловаться в Сенат?

– Да, славнейший муж, – твердо ответил он. – Я обещаю, что не будет ни бунтов, ни жалоб. Снизь только цены на хлеб и налог на починку дороги.

Долабелла покачал головой:

– Мне мало простых обещаний: я хочу, чтобы ты поклялся самым священным для тебя.

Аэроп медленно кивнул.