Совдетство. Школьные окна

А за розовую сотню я купил у Соловьева американский двухцветный ластик, который так стирает с бумаги написанное, что даже под лупой обнаружить следов грифеля невозможно.

Соловьевы живут, между прочим, в Жидовском дворе, его мамаша Инесса Григорьевна работает во Внешторге. Вовкин отец – журналист, печатается в «Вечерней Москве», там каждую субботу выходит фельетон за подписью «Соловей-Разбойник». Ветеран Бареев, подписанный на «Вечерку», сначала читает сам, а потом пускает газету по рукам, и мужики за домино под нашими окнами громко обсуждают, как здорово Разбойник протащил вороватого завскладом или какого-нибудь директора общепита.

– Читал? – спрашивала маман за ужином отца.

– Почему это еще? Очень смело и остро! Представляешь, вместо говядины они разную дрянь в суп клали.

– Смельчаки, едрена мать! Если бы они Брежнева или Косыгина протащили, тогда я бы еще почитал!

– Советская пресса не для этого! – Лида, как парторг Маргаринового завода, поджала губы.

– Для критики отдельных недостатков.

– Оно и видно. В газетах только «ура» и «вперед».

– А если недостатки не отдельные? – осторожно спросил я.

– Тогда этим занимается КПК, – сурово ответила маман.

– Дед Пихто! – поморщился отец.

– Комиссия партийного контроля. Лично товарищ Пельше, – объяснила Лида.

– Он нерусский? – удивился я.

– Он латышский стрелок.

– Значит, он всех расстреливает?

– Зачем же сразу расстреливать?

– А как еще от воровства отучать? – скривился Тимофеич.

– Нет, Арвид Янович отбирает у хапуг партбилеты, а это еще хуже, – строго объяснила Лида и подвела черту под прениями.

Как-то Инессу Григорьевну вызвали в школу за то, что Вовка написал на доске «Липа – дура». Липа – это Олимпиада Владимировна, наша ботаничка, а теперь еще и химичка по совместительству, она заменила Елизавету Давыдовну, укатившую в прошлом году со всей семьей в Израиль. Эту страну у нас в общежитии почему-то недолюбливают и произносят с нарочитым ударением на втором «и». Все учителя бурно обсуждали ее увольнение и отъезд, переходя на шепот или вообще замолкая, если вблизи появлялся ученик, но детские уши такие чуткие, что им смело можно доверить охрану государственных границ, и никакой Пауэрс не проскочит.

Так вот, я сам слышал, проходя мимо кабинета математики, как Морковка страшно возмущалась проступком своей бывшей подруги, называла ее предательницей, перебежчицей, а Карамельник молчал, поигрывая большим деревянным циркулем, предназначенным для того, чтобы чертить мелом окружности на доске. Потом он тихо сказал:

– Анюта, нельзя ругать человека за то, что тот уехал на родину.