Царица темной реки

(Вообще-то их в деревне было с полсотни, но чуть ли не половина хат стояли пустыми – пара бобылей, преклонных годами, умерла, те, кто ушел в партизаны, забрали с собой и семьи, чтобы немцы или полицаи на них не отыгрались, староста сбежал с семейством, семью расстрелянного полицая партизаны не тронули, но настрого велели убираться из деревни на все четыре стороны.)

Пускал я дым и думал, отчего же подхватился раньше обычного. Может, наши рванули уже гранату на Купалинском омуте? До него отсюда не меньше полутора километров, звук разрыва, да еще когда граната взорвалась в воде, на глубине, сюда не долетел бы, но, может, его отголосок? Лейтенант Жаксенбаев, киргиз, рассказывал как-то, что у них в языке и особое слово такое есть – когда до человека доносится не сам звук, а именно его отголосок.

И ведь, очень похоже, так и было, отголосок меня каким-то толчком из сна и вырвал. Покурив, я умывался в кухне под рукомойником, когда услышал приближавшийся рокот насквозь знакомого мотора и лязг гусениц. Быстренько закончил умываться, утерся жестким полотенцем домашнего ткачества – где в оккупации было достать магазинное – и поспешно вышел во двор, аккурат к тому моменту, когда самоходка подъехала к дому и мотор умолк, разок взревев напоследок.

С первого взгляда стало ясно: как говорят охотники – с полем! Выставивший голову из своего люка Игорь ухмылялся во весь рот, как и сидевшие на башне, свесив ноги в люк, Гафур с Полыниным. А за башней…

А за башней лежал, тщательно примотанный веревкой, преогромный сомище. Стах не то что не приврал, а даже малость преуменьшил: рыбина не то что «повыше человека будет», а, с ходу прикидывая, самое малое в полтора человеческих роста (а в старые времена, писали знающие люди, обитали и побольше). Впервые я сома видел, если можно так выразиться, вживую (хотя он явно уже уснул, ни хвостом не шевелил, ни плавниками). В точности как на картинках: широкий лоб, толстые губья, усы в локоть, спина покрыта костяными бляшками, хвост и плавники могучие. Красавец! И плевать, что не на удочку. Фотоаппарат у нас был, трофейный немецкий, а Гафур до войны как раз фотографом работал, так что снимков сделал уже немало, тайком от начальства и «Смерша», конечно (во время войны запрещалось вести дневники и иметь фотоаппарат, если ты не фронтовой корреспондент – правда, оба запрета потихоньку нарушались). Так что сделает не один снимок нас с добычей, а целую серию, в разных видах.

Игорь ловко, привычно выбрался из своего люка головой вперед, подошел ко мне и сказал не без понятного простительного самодовольства:

– Вот такого дядю взяли, командир. С одной гранаты взяли, как миленький всплыл кверху брюхом. Там обрывчик, ну, мы подождали, когда его течением к ровному берегу вынесет, подцепили багром.