Царица темной реки

Тяжеленный, черт, все руки отмотал, пока тащили и на броню поднимали. Тут не только гарнизону хватит выше крыши – еще и на свадьбу останется.

– А пожалуй что, – сказал я. – Вот только разделывать замучаемся…

– Зато – законная добыча. Ничего, финки у нас вострые. В четыре ножа мы его…

И замолчал – у меня за спиной раздался громкий женский возглас, чуть ли не крик. Я мигом обернулся. В дверях стояла Катря, накинувшая на плечи поверх ночной сорочки большую шаль, непричесанная, босая. Я встревожился – с первого взгляда было видно, что она сама не своя: бледная как полотно, глаза на пол-лица, и в них – никаких сомнений – страх.

Таращилась через мое плечо на самоходку – то есть, ясно, на сома – как загипнотизированная. У нее вырвалось:

– Так это вы ее… – ойкнула и даже зажала рот ладошкой.

И как это прикажете понимать? Это «ее»? Сом всегда был «он», как и иная прочая рыба. Это у зверья оленихи, медведицы и прочие лосихи, а рыба, так уж довелось, именуется в мужском роде. Иная, правда, в женском, как горбуша и кета, камбала и барабулька, но я отродясь не слышал и не читал про «сомих».

А впрочем, долго я не раздумывал – дураку ясно: что-то тут никак не зер гут… В два прыжка оказался рядом, обнял и прижал к себе – и сразу почувствовал, что ее трясет крупной дрожью, словно оказалась на лютом морозе.

Спросил как мог ласково:

– Да что такое, Катрусь?

Она отстранилась, заглянула мне в лицо большущими глазищами, в которых по-прежнему плескался страх, тихонько спросила:

– Вы что, хотите ко мне на подворье его нести?

Я отметил, что сом стал уже «он». Сказал:

– Да собирались вообще-то. Его ж разделывать надо…

– Не надо! – отчаянно вскрикнула она уже во весь голос и продолжала так же громко: – Рыгор, Христом-Богом прошу: уберите его подальше куда-нибудь! Ну хочешь, я на колени встану?

– Да что ты, зачем? – произнес я в совершеннейшей растерянности.

 – В чем дело, Катрусь? Ты ж вчера рыбу ела за здорово живешь…

– Рыба рыбе рознь, – ответила она дрожащим голосом. – Та была обыкновенная, а этот – дурная рыбина, клятая. Убери ты его подальше, я тебя прошу!

Я оглянулся. Троица моих орлов стояла возле самоходки и смотрела на нас уже без тени улыбки.

– Ну ладно, ладно, – сказал я мягко, примирительно.

 – Сейчас уберу, раз ты так хочешь…

Ни черта я не понимал, но видел, что ее прямо-таки колотит нешуточный страх, будто привидение увидела. Сошел с крылечка, скорым шагом подошел к своим и тихо спросил:

– Слышали и видели, – мрачно отозвался Игорь. – Что-то тут не так, хотя и не пойму, что. Полное впечатление, что от страха себя не помнит…

– Вот именно, – сказал я. – Вы ж наверняка уже знаете, что у них с рекой какие-то дурацкие суеверия связаны? Выходит, и с рыбой тоже.