Царица темной реки

Назавтра утром спозаранку староста запряг в телегу обоих коней, посадил семью, кое-какое барахлишко покидал – и в галоп со двора. У него телефон стоял с проводом от райцентра, видимо, позвонил кто-то из приятелей. Ну, люд сразу сообразил, чем дело оборачивается, знали ж, что вы близко. А немцев мы больше и не видели. – Она фыркнула. – А Кацура пьянехонький валялся и ничегошеньки не знал. Вскоре пришли партизаны, рассказали, что немец бежит. Дождались, когда Кацура протрезвеет, поволокли к пожарищу сельсовета и расстреляли там, собравши люд. Он все на коленях скулил, так на коленях и расстреляли. Туда ему и дорога, – добавила Катря не без мстительности. – Люд мордовал как хотел, Андрея Грачука застрелил ни за что, будто бы за связь с партизанами, насильничал… – Катря зябко передернулась, словно попала на мороз. – Рыгор, давай об этом больше не будем? Кончился весь этот ужас – и хорошо. Они ведь больше не вернутся?

– Никогда в жизни, – сказал я. – Это не мои благие помыслы, сама жизнь за то. Ты, конечно, не знаешь, откуда вам было под немцем знать… Вот уже как год с лишним они не проводили крупного наступления, помаленьку отходят и отходят, изо всех сил огрызаясь, правда. Все равно немец уже не тот. Скоро выйдем на советскую границу, а там и на Берлин двинем, Гитлера постараемся изловить…

– Ох, Рыгор… Лишь бы ты живой остался. Распрекрасно понимаю, что не вернешься ко мне после войны и не обещаешь. Я тебе как ромашка при дороге – сорвал и дальше пошел. Все равно, главное, хорошо с тобой. Я за тебя молиться буду. Ты уж там на рожон не лезь, душевно тебя прошу…

– Да уж постараюсь, – заверил я самым авторитетным тоном, хотя отлично понимал, что вру – как это на войне не лезть на рожон, да еще самоходчику? – Давай не будем про плохое, Катрусь. Послезавтра на свадьбе погуляем, потанцуем. Знаю я такие свадьбы, сам деревенский. Будут ведь танцы?

– Куда же без танцев свадьбе? Божечка, сто лет не танцевала…

И обняла, прижалась.

…Проснулся я раненько, толчком, словно кто пихнул в бок кулаком. Но никого чужого не было. Полежал немного, слушая ровное спокойное дыхание Катруси. Рассветало, так что не было смысла пытаться вновь уснуть, хоть в спокойной обстановке я обычно вставал на часок позже.

Захотелось вытянуть утреннюю папироску на свежем воздухе. Осторожненько высвободился из-под закинутой на меня руки Катруси, с привычной военной быстротой надел галифе и гимнастерку, влез в сапоги – ранним утром и в августе прохладно. Закурив папиросу, постоял немного и закурил вторую, прямо-таки наслаждаясь безмятежностью жизни. Солнце еще не взошло, но было уже довольно светло, стояла покойная тишина, только где-то далеко побрехивала лениво собака, одна из трех, оставшихся на двадцать восемь обитаемых дворов.