Ты мой закат, ты мой рассвет

Йени заходит следом с коробкой, в которую мы сложили все хрупкие покупки и елочные украшения, и я в последний момент успеваю ее перехватить, потому что Очкарик вдруг пошатывается и тяжело падает на диван.

— Малыш, что такое? — Получается слишком громко, потому что она бледнеет прямо на глазах, и попытки поднять руки выглядят вяло, бесконтрольно.

Переворачиваю ее голову затылком на подушку, заглядываю в глаза.

Нет, блядь, только не очередной срыв в успокоительные. Все же было хорошо, я же ради ее покоя затолкал подальше злого и циничного Антошку, чтобы только все было хорошо и спокойно.

Начинаю вспоминать, когда она могла выпить эту дрянь. Мы все время были рядом. Единственный раз, когда отлучалась — в туалет в ресторане.

Брала она с собой сумку? Нет? Я ни хрена не помню, мне даже в голову не могло прийти следить за такими вещами.

— Голова немного закружилась, — говорит Очкарик. Ей как будто тяжело дышать. — Сейчас пройдет.

У нее немного расширены зрачки.

Я стараюсь — очень стараюсь подавить злость, но на всякий случай просто запрещаю себе открывать рот.

Может, это из–за встречи с тем уродом? Она выглядела расстроенной.

Или я снова что–то не то сказал? Не сказал вообще? Не так посмотрел? Не так, сука, дышал?!

Очкарик, пошатываясь, идет в ванну, настойчиво отказываясь от моей помощи. Ее рюкзак лежит на тумбе около двери.

Я знаю, что поступаю хреново, но хорошим понимающим и добрым я не был никогда.

И в жопу все, когда речь идет о нашей семье и обещании Очкарика. Я знаю, что она умеет врать. Знаю, что она БУДЕТ врать и притворяться ради того, чтобы поддерживать видимость нормальной семьи и здоровых отношений. Но я не хочу быть слепым идиотом.

Я слышу шаги за спиной, когда протягиваю руку к ее рюкзаку.

Пауза, во время которой поворачиваюсь и вопросительно жду ответ на невысказанный вопрос, что это все–таки было. Может быть, она признается, что испугалась, поплыла по течению. Было бы очень странно, если бы после стольких лет она вот так сразу взяла бы себя в руки. Это ведь зависимость, как ни крути.

У очкарика мокрое лицо и приглаженные на лбу влажные волосы.

Рассеянная «замерзшая» на губах улыбка.

Она все еще очень бледная, но, когда идет ко мне, ее по крайней мере не качает из стороны в сторону.

Останавливается рядом.

Опускает взгляд на мою руку. На свой рюкзак.

Вяло, до самого упора, распускает кожаную шнуровку и вытряхивает все содержимое на пол, прямо мне под ноги.

Даже смотреть не хочу.

И так понятно, что там ничего нет. Она же сказала. Я не должен был сразу думать всякую плохую херню.

— Меня просто вырвало, — извиняясь, глухо говорит моя замороченная писательница. — Не стоило есть паразитов в сыром мясе.