Ты мой закат, ты мой рассвет

Я… полежу наверху, если ты не против. Правда очень устала.

Когда она уходит, я еще несколько минут смотрю на горку совершенно простых вещей: бумажные салфетки, ключи, кошелек, немного мелочи, плеер с наушниками, блокнот и несколько ручек.

До поздней ночи я с бокалом любимого коньяка, в котором и налито–то всего на два пальца, потихоньку раскладываю все наши покупки. Кое–что в холодильник, кое–что в морозилку. Но основную часть приходится убрать в коробку, которую нарочно оставляю около тумбы, на которой стоит наша «елка». И как я согласился на эту хрень? Почему–то, хоть все видел и понимал, даже в голову не пришло отказать Очкарику.

Хотя она наверняка бы приняла мое категорическое «нет».

Только ближе к часу, когда сижу на полу, опираясь на диван, и бесцельно переключаю каналы, Йени спускается вниз. Она снова бледная и, хоть старается не подать виду, явно плохо себя чувствует.

Я ловлю ее где–то на полпути к кухне, заставляю посмотреть мне в лицо. Вряд ли она спала все это время, потому что под глазами темные круги и губы успели потрескаться как от сильного обезвоживания. И «вишенка на торте» — у нее, кажется, температура.

Вряд ли дело в тартаре, потому что я миллион раз ел в том ресторане без всяких последствий. И даже сегодня, даже если грешить на мясо, то я чувствую себя отлично. Хотя… Кто его знает, как моя замороченная писательница реагирует на сырое мясо.

Еще один большой минус нашего «скороспелого» брака — я ничего не знаю о ней, а она ничего не знает обо мне. С другой стороны, узнай мы друг друга получше, я бы не был сейчас женатым мужиком с потребностью — необъяснимой даже для меня — заботиться о своей жене.

Скорее всего, поступил бы как обычно: без малейшего угрызения совести просто сменил бы женщину на более комфортную. Скорее всего, это было бы лучше, чем наша с Очкариком постоянная попытка бодаться.

Но лучше и проще — не всегда то, что нужно.

Я понимаю это только сейчас.

Как и то, что каким–то непонятным мне образом именно эта женщина, самая проблемная из всех, что у меня были, стала той самой, ради которой я согласился — и продолжаю соглашаться — забивать болт на свой личный комфорт.

— Малыш, ну–как пошли в постель.

Йени пытается упрямиться, но такая слабая и беспомощная, что, когда поднимаю ее и несу обратно в гостиную, ее руки болтаются вдоль тела, словно Очкарику стало слишком тяжело их держать.

Как только укладываю свою ношу на диван, она тут же сворачивается клубком, обхватывает подушку, словно спасательный круг.

Моя писательница слабо кивает.

Быстро несусь в ванну, достаю из ящика несколько порошков в пакетах, таблетки и сиропы. Сую Очкарику градусник, и, пока она послушно меряет температуру, развожу солевой раствор.