Агония Хана

Я бы не хотела знать, как он догадался – кто я на самом деле…что почувствовал, когда понял. Потому что я каждой молекулой своего тела чувствовала эту агонию, в которой он содрогался всей своей искалеченной душой с той секунды, когда понял. И…как увечил себя с этими жуткими мыслями о том, что причинил мне страдания. С каким наслаждением он наносил себе все эти жуткие раны, наказывая себя за меня…наказывая за каждое слово, за каждую слезу.

Когда-то давно, после рождения Галя он сказал мне слова, которые я запомнила на всю жизнь.

– Если я почувствую твою боль, Ангаахай, я свихнусь. Если эту боль причиню тебе я – я сдохну.

– Ты не способен причинить мне боль, Тамерлан.

– Ты не знаешь, на что я способен, птичка.

– Я тебя знаю лучше, чем ты сам.

Привлек меня к себе, пряча мое лицо у себя на груди.

– Да…иногда мне именно так и кажется. Что ты знаешь меня намного лучше. И с тобой я становлюсь лучше, чем я есть на самом деле.

Если бы я была рядом, я бы никогда не позволила. Лучше бы избил меня до смерти, чем так над собой издевался. Каждый вздутый шрам, каждый ожог словно откликался внутри меня, словно повторялся на моей коже фантомными болями. Но…для меня ни один из них не уродовал его. Я как будто их не видела. Для меня он был прежним Ханом. Ни один из них не скрыл от меня его настоящий образ. И не было никого красивее моего мужчины.

Тамерлан от меня на расстоянии вытянутой руки. Но я не могу к нему прикоснуться…а он не может прикоснуться ко мне. Потому что под потолком крутится глазок камеры. И Хан, и я знаем, кто за нами наблюдает. Одно неверное движение, и сука поймет или заподозрит что-то, и тогда мы будем обречены. Любое мое движение может выдать нас… а я до боли в суставах, до адской жажды хочу коснуться его рук, его лица. Хочу молить его не винить себя, хочу прижать его к себе и закрыть от всего этого ужаса, в котором мы оба очутились. Видеть и не касаться. Это все равно что пытаться вздохнуть и не получать кислород. И я, как рыба, выброшенная на берег, задыхаюсь в диком желании тронуть хотя бы кончики его пальцев. Но трогать могу только взглядом…и иногда мне кажется, что он этот взгляд чувствует. Смотреть тоже нельзя. Долго. И я смотрю урывками. Пожираю взглядом и отворачиваюсь. Иногда мне невмоготу, и я плачу. Он отворачивается, и я вижу, как сжимаются руки в кулаки, как белеют костяшки пальцев. Но все же рвется ко мне, хватает за горло, вдавливает в решетку нарочито грубо, и наши глаза впиваются друг в друга. В черных безднах отражение моих слез. Он дает их мне увидеть. Наклоняется к моему лицу с адским оскалом и проводит языком по моей щеке, слизывая соленые капли. И только я ощущаю дрожь его огромного тела. Огромная, вся покрытая порезами ладонь грубо трогает мое лицо, шею, сжимает грудь…левую, точнее, под грудью.