Агония Хана

Он дышит все чаще. И нет, это не возбуждение. Я знаю, что он слушает биение моего сердца, и его глаза все сильнее наполняются влагой. Она больше не сочится по его щекам. Она стоит там на дне черных бездонных измучанных глаз. Это длится так бесконечно быстро. Так невыносимо быстро, что мне хочется закричать от разочарования.

Потом снова швыряет обратно на мое место. И я понимаю, что эта деланая жестокость дает нам возможность тронуть и увидеть друг друга вблизи.

– Что ты там ее лапаешь. Трахни еще раз.

Кулаком по решетке, и наглая тварь затыкается, отпрянув вглубь своей камеры, потому что Хан одним движением большого пальца проводит по своей шее, потом показывает на придурка."

"– Ублюдок. – рычит, но уходит и замолкает. Дааа, он умеет разбудить этот дикий животный страх в своих врагах. Достаточно одного взгляда, чтобы те начали трястись от ужаса. Когда-то я и сама его боялась. Теперь эти времена кажутся мне ненастоящими. Наверное, потому что я вижу его с изнанки. Я знаю, какой он внутри, знаю, насколько глубокая его душа, насколько сильно он умеет любить.

Чуть позже ему принесли ужин…ужин победителя на огромном подносе с кучей разных блюд. Фрукты и бутылку с водкой. Поднос поставили у его ног. Прошло время, прежде чем он притронулся к еде. Накинулся жадно с каким-то деланно животным аппетитом, в котором я увидела яростную игру, полное отсутствие желания есть. Потому что я знаю, какой он, когда голоден…а сейчас. Сейчас он создает видимость голода на камеру. Когда доел, двинул поднос ко мне ногой и кивнул на еду. За все это время Хан ни разу не заговорил. Позже по выкрикам из других камер я поняла, что они считают Вепря немым. От одной мысли о еде меня затошнило, и я отвернулась в сторону. Подскочил, схватил за шею и ткнул лицом в поднос, наклонил очень низко. И эта нежная ласка грубых пальцев по затылку, по шее. Ласка-мольба. Просит, чтоб я поела. Просит настойчиво, и я сдаюсь. Ем. Пальцы дрожат от слабости, от пережитого ужаса. Еда стоит в горле, но я все равно ем, потому что он так хочет…

Как же мне хочется закричать, сказать ему, что Эрдэнэ жива, сказать так много, так невообразимо много, что у меня перехватывает горло, и я понимаю, что нельзя. Проклятые камеры все записывают и снимают. Что бы я сейчас ни сказала – может убить нас обоих. И это самая страшная пытка. Албаста невольно опустила нас обоих в кипящий чан с маслом и оставила корчиться от страданий. Она даже не представляет, какую изощренную пытку придумала для нас. И жуткий секс у решетки такая ерунда по сравнению с этим адским молчанием. Я бы многое отдала хотя бы за то, чтобы прошептать его имя.

Иногда наши взгляды встречаются, и я на мгновения тону в его дикой тьме, в его отчаянной боли, которую он не скрывает, когда смотрит на меня.