Наглец

Напоследок обнимаю родителей, пообещав справиться со всем, что мне уготовано, и иду к машине Богдана — вернее, он тащит меня, больно вцепившись в локоть, будто я всё ещё могла сбежать. Всю дорогу до моей квартиры он упорно молчал, но я и не хотела разговаривать с ним — то, что между нами происходит, теперь даже соглашением назвать трудно. Он провожает меня до самой двери, и я уже собираюсь сказать ему о том, что не желаю видеть его в своём доме, но в квартире он не задерживается — всего лишь обводит её глазами, прежде чем протянуть ко мне руку ладонью вверх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌— Давай сюда свой телефон.

Распахиваю глаза и пару секунд тупо смотрю на его раскрытую ладонь.

— Не поняла. С какой это стати?

Вновь эта высокомерная усмешка.

— Не хочу, чтобы ты звала на помощь своего рыцаря или настраивала кого-либо против меня.

Прежде чем успеваю среагировать, Богдан выхватывает из кармана моего пальто гаджет, а заодно и прихватывает с полочки ключи от квартиры.

Несколько мгновений, и я слышу щелчок замка, вместе с которым как-то странно обрывается и моё сердце, а после приходит осознание: он запер меня. Я отрезана от всего мира во всех смыслах этого слова, хотя это был какой-то совершенно дикий способ заставить меня молчать. Несколько минут, которые на деле кажутся мне вечностью, я просто смотрю на входную дверь, не понимая, как вообще дошло до того, что меня, по сути, посадили под домашний арест. И за что — за то, что я наконец-то начала понимать, насколько заблуждалась в своих жизненных принципах.

Внезапно становится как-то холодно, и я обнимаю себя за плечи; через пару мгновений меня начинает трясти, и до меня не сразу доходит, что я содрогаюсь от плача. Нет, даже не так — это было истерическое рыдание во весь голос — возможно, я даже напугала соседей, но мне было всё равно. Меня рвало изнутри на части от осознания того, что я попала в такую ситуацию по собственной вине, а теперь даже помощи попросить ни у кого не могу, потому что изолирована от мира.

И если уж быть до конца честной — хотя бы с самой собой — я всё это заслужила, хотя легче от этого не становилось.

* * *

Первые несколько часов я честно пытаюсь не поддаваться тому чёрному отчаянию, которое плещется где-то под сердцем, но моей истрепавшейся выдержки не хватает надолго. Сначала я даю волю слезам, которые остановились лишь, когда глаза опухли, и зрение чуть упало; после была обида, отдававшая горечью в горле; потом пришёл гнев, отравляющий своим ядом голову и мешающий трезво мыслить. Самым последним приходит чувство, которое я желала всем сердцем — полная апатия и пофигизм, как сказал бы Матвеев.