Останься со мной

Вдох — через силу, выдох — до дрожи. Я почти хочу ошибиться. Потому что, если я прав — а я, мать вашу, прав — это полный абзац.

На часах три ночи. Она наверняка спит, но я продолжаю терзать мобильник до тех пор, пока в трубке не раздается сонный голос:

— Что случилось?"

"Слышу, как Вознесенская зевает и ворочается в кровати, и чертовски жалею, что прямо сейчас она далеко. Не дотянуться, не увидеть. А мне чертовски хочется лицезреть ее физиономию в этот момент. Заглянуть в бессовестные глазищи, чтобы увидеть реакцию. Но я не могу ждать. Меня кроет по-черному. Не получается нормально думать, планировать, просчитывать ходы и анализировать. Меня хватает только на одно. Прохрипеть в трубку:

— Кто отец Макса?

…И тишина.

Проходит не меньше минуты, а я даже дыхания ее не слышу. Будто связь пропала. У меня мороз по коже, перекручивает так, что больно пошевелиться.

— Лер! — дергаю ее, едва сдерживаясь, — ты слышишь меня?

— Извини, задремала. Ты так поздно позвонил, я спала. Глаза слипаются, — так явно и так неуклюже пытается соскочить, что только идиот этого бы не заметил.

Я не идиот. Хотя, смотря с какой стороны посмотреть…

— Я задал вопрос. И хочу получить не него ответ. Давай без игр и обезьяньих ужимок. Кто отец Макса?

— Рылся в моем деле? — сон из ее голоса пропадает моментально. Я не вижу ее, но чувствую, как ощетинивается, как выставляет все свои ежиные иголки.

— Рылся.

— Не можешь без своих гестаповских привычек? Какого хрена, Демид?

— Такого, что прорабатываем Щеглова, с которым ты схлестнулась! — затыкаю ее, напоминая о проблемах с потным уродом.

Слышу в трубке отчетливое шипение. Это уже не еж, это кобра, которая относится ко мне как к опасному врагу.

— Я не слышу ответа на свой вопрос! Кто отец Макса?! — повторяю в третий раз.

На языке расползается горечь, в желудке — ледяной ком. Кажется, мне в жизни так хреново не было, как сейчас. Я знаю правду, но мне надо услышать это от нее.

— Пфф, а разве твои ищейки не доложили тебе? Не раскопали? В каком роддоме рожала, рост, вес? За что ты им платишь, Барханов? — она еще издевается. Но за ее наглой бравадой отчетливо слышен страх. Зараза боится.

Я тоже боюсь. Того, что сейчас сорвусь, поеду к ней и тогда хана всему. Армагеддон гарантирован. Не сдержусь. Во мне ни хрена не осталось от рассудительного, сдержанного Демида. Сейчас внутри кипит и пылает сама бездна. Эмоции, с которыми у меня обычно беда, кроют так, что меня реально трясет. Руки ходят ходуном, как у наркомана под ломкой, кишки сводит.

— Вознесенская... — останавливаюсь, выдыхаю, пытаясь удержать хоть каплю здравомыслия. — Мне приехать?

Кажется, я слышу, как у нее стучат зубы. А может это мои собственные клацают, потому что не могу справиться с нервной дрожью.