Ванька-ротный

При выезде из леса, где меньше ухаб и где дорога идёт под уклон, лошадёнка сама переходит на мелкую рысь. Мы лежим поверх брезента на взбитом сене, оно похрустывает дал нами. Лошадёнка бежит по глубокой лощине, сани покачиваться и скрипят на ходу. Лежишь удобно в санях к потягиваешь из рукава папироску. До перевала еще далеко. Огонь из низины не видно. Стрельба с некоторых пор на Бельской большаке заметно утихла. Немцы по выдохлись и наши обленились. Теперь вдоль дороги не видно трассирующих. – Не долго проедем? – спрашиваю я. – Видать вы здесь давно не ездили! – отвечает мне старшина.

– Недели две, полторы будет! Лошадёнка бежит мелкой рысью. Кругом ни выстрела, ни одной пролетевшей трассирующей пули. А когда-то здесь они горели снопами. Когда-то здесь без них и шагу не шагнешь. Гашу папироску и бросаю. Лошадёнка с рыси переходит на шаг и мы медленно поднимаемся в гору. Впереди перевал. Отсюда до немцев прямая видимость. Огонь от папиросы в открытом пространстве виден далеко. Выходить на прямой участок дороги с зажженной папиросой не нужное дело. По дороге можно спокойно ездить и ходить, но с огнём показываться опасно. На передовой бывают случаи. Вылезет из окопа полусонный солдат, покажется до пояса над снежным простором. По такой нахальной цели немец обязательно выстрелит. В ответ на выстрел с нашей стороны тоже начнут стрелять, глядишь одинокий выстрел перешёл в настоящую перестрелку. Что-то накапливалось у солдат в этой неподвижной тишине и покое. Хочется пить. Сейчас бы пару глотков настоящей воды из ручья или болотца. Снеговая вода, что тают себе солдаты в котелках, в душу не лезет. Снеговой водой не напьёшься. Хочется настоящей студёной воды. Вода ничего не стоит, когда она есть. А снежную в рот не возьмёшь. У неё какой-то противный талый запах и особый вкус. Говорят, что хлеб и вода – солдатская еда. Согласен! Если того и другого вдоволь и вода не из талого снега. Рассуждая о том, о сём, я не заметил как проехали мы открытые места и бугры, миновали низины, как подъехали к передовой, как лошадёнка сбежала рысью в овраг и остановилась у знакомого куста. – Вот и приехали! – объявил старшина. – Да приехали! – подумал я, слезая с саней. Старшина под куст бросил охапку сена, развязал мешки, откинул крышку термоса и крикнул на весь овраг: – Эй пулемётчики налетай, подходи! Солдаты в овраге зашевелились, забегали. У старшины в руках замелькал черпак. Солдаты налету ловили буханки хлеба, которые старшина бросал каждому на двоих. Я направился к землянке Самохина. За две недели, пока я отсутствовал и не показывался на передовой, землянку, где жил Самохин, углубили и вдоль одной стены прорыли проход. Теперь при входе в землянку не надо было пригибаться и кланяться.