Чужая дочь

От них дышать нечем, и ведь хуже нет – просыпаться в темнотище, как зимой.

Она не любила зиму. Она любила лето, солнце, любила распахивать окно, чтобы услышать птичье пение, увидеть клумбу со своими обожаемыми лилиями и сказать им:

– Доброе утро, мои лилии! Доброе утро, мои хорошие! Доброе утро, фея!

И ахнула:

– А я письмо получила!

В самом деле… на подоконнике лежало письмо.

Открыла конверт, достала листок, развернула…"

"«Дорогая моя Карамелька, – прочитала она и улыбнулась, потому что это письмо, конечно, было от Сережи: ведь только он называл ее Карамелькой! – но через мгновение улыбка сошла с ее лица: – Я ухожу в армию, и целых три года мы с тобой не увидимся».

– Ничего себе… – ошеломленно прошептала Лиля. – Целых три года… целых три года!

Откуда ей было знать, что они обернутся семью годами разлуки…

* * *По выходным Говоров и Шульгин с утра пораньше садились за шахматы. Не изменили они этой традиции и сегодня. Оба не выспались, оба были не в духе, но старались скрывать это друг от друга. Оба были рассеянны, играли невнимательно, однако, когда Шульгин, давясь кашлем, потянулся за папиросой, Говоров это заметил, выхватил папиросу и начал прикуривать сам, бормоча:

– Тебе нельзя!

– Тебе, между прочим, тоже! – буркнул Шульгин.

Говоров швырнул папиросу в коробку:

– Да…

Посмотрел на доску:

– Ты пошел?

Такое ощущение, что он только сию минуту заметил, что творится на шахматной доске.

– Ну, пошел, пошел, – кивнул Шульгин.

– Ты пошел?! – возмутился Говоров. – Ты что делаешь? Ты что, не видишь, что в вилку попадаешь?!

– Попадаю, попадаю, – рассеянно ответил Шульгин.

– Дементий! – насторожился Говоров. – Да что с тобой сегодня?

Тот отвел глаза, глубоко вздохнул, словно набирался храбрости, потом прямо взглянул на Говорова:

– Друже… мне очень нравится Тася!

– Да? – настороженно спросил Говоров.

– Я хочу на ней жениться! – заявил Шульгин.

– Здрасьте… – растерялся Говоров. – Приплыли! Так… прыткий ты, однако! Так… шах! И ферзь тютю! – быстро переставил он фигуры, надеясь отвлечь Шульгина.

Но тот и не взглянул на доску:

– Почему же прыткий? Я про нее все знаю. Только вчера, дурак, понял. Слышал ваш разговор.

– А-а… – протянул Говоров. – Ну, раз слышал, то должен понимать: люблю я ее!

– Любишь? – повторил Шульгин.

– Да!

– Любишь – и мучаешь. Дочкой решил удержать!

Говоров не верил своим ушам:

– Это ты мне сейчас упрек бросаешь, друг?! Да я ради тебя на такое пошел…

Шульгин нахмурился:

– Это ты о чем?

Говоров спохватился:

– Ни о чем! Ладно! Пусть сама решит! Хотя… ответ я и так знаю!

Он бросился на кухню:

– Тася! Тася!

Она вышла, как всегда, в переднике, как всегда, с полотенцем в руке, как всегда, спокойная и приветливая.

Шульгин встал, опираясь на палку так тяжело, как давно не опирался.