Три женщины в городском пейзаже

А что было у моей матери? Зарплата копеечная, комната в коммуналке, вечные свары с соседками. Тесная кухонька, плохие продукты.

Туда, в семейный дом, отец всегда приносил все самое отменное – через заднее крыльцо, по блату. Как без блата в те годы? Помню, открыла их холодильник – мама дорогая! Импортные красивые банки и баночки, шикарное, без костей, мясо, копченая колбаса – господи, мы ее и не видели! Радовались, если доставали вареную, по два двадцать.

А квартира? Ты бы видела эту квартиру: три комнаты на двоих, широкий, длинный коридор, большущая кухня. Польский гарнитур, кружевные занавески. А кастрюли какие! Помню, как они меня потрясли – бордовые, с желтыми цветами! У нас было две – желтая и зеленая, эмалированные, с отколотыми краями. И еще синий ковшик, тоже ветеран труда.

А обстановка! Веришь, я чуть не заплакала. Потом думала – от чего? От зависти? Вряд ли, я не завистливая. Наверное, от обиды. Румынская, с инкрустацией и в завитушках, мебель, я видела такую впервые. Думала, наверное, старинная, из дворца. Ковры, хрусталь, глубокие кресла. Цветной телевизор – у нас был крошечный, черно-белый, и он все время ломался – мать била его по башке.

А халаты Зоины? Стеганые – мечта советской женщины. У нее было три. И пальцы все в кольцах. Ты права, она их никогда не снимала, даже в деревне.

Мне было лет восемь, когда я по-тихому зашла к ним в спальню. На цыпочках пробралась – интересно! На трюмо батарея духов, ну я, ребенок, принялась открывать. Нюхаю, вдыхаю, обнюхалась так, что голова закружилась, чуть не плюхнулась, ей-богу! А тут зацепила один флакон, и духи разлились. Стою ни жива ни мертва. От страха как парализовало. Думаю, что она со мной сделает? Но главное не это, не духи – главное, что я без спросу зашла в ее спальню! От стыда чуть не сгорела. Вошла Зоя. Глянула, потянула носом. Распахнула окно. На меня не смотрит. И через плечо: «Иди, Саша, в гостиную!»

На долю секунды я увидела ее глаза. Но долю секунды, но мне хватило. На всю жизнь хватило, поверь! В них плескались такая ненависть, такое бешенство, такая злоба, что мне стало страшно! Как можно так ненавидеть ребенка? Но выдержка, а? Не отругала, не наорала, не обозвала. А представляю, что ей хотелось сказать! На своего-то наорешь за такое, а тут чужая и ненавистная дрянь. Но знаешь, за такую выдержку ее можно было уважать. Вряд ли моя мать была на такое способна. Да и я, кстати, тоже."

"И вообще, Кать, – с грустью проговорила Саша, – мне всегда казалось, что он ее боялся. Понимал: если он уйдет, Зоя себе в удовольствии не откажет, отомстит, поквитается. Одним словом, око за око. И, конечно, ничего не отдаст: ни квартиру, ни машину, ни все остальное. А остального, как понимаешь, там было немало. Ну и вдобавок напишет куда надо, с нее станется.